Часть 4. Прохлада

      Мне впору было горевать, внутри себя оплакивать Такемиччи, но я ликовал и торжествовал. Я чувствовал себя дирижером в оркестре безумия. Картина разорванных тел наших мучителей приносила такой взрыв ликования и горящего нетерпения, что для других эмоций просто не оставалось места.       У меня не было причин бороться, прекращать — здесь не было ничего дорогого мне. Поэтому, когда Импульс стал затихать и я начал различать что-то сквозь пелену, то даже разозлился. Почему так быстро?! Я впервые дал Импульсу полную свободу, отчего же он не пользуется этим.       Тело начало подчиняться мне. Я привычно сжал и разжал ладонь. Рука болела: костяшки полыхали, на предплечьях осталась ноющая боль от креплений. Я прислушался и к остальному телу, но не услышал боли, ее перекрывала странная прохлада, которая мягкими вспышками распространялась по всему телу. Сначала я думал, что это покой, но потом понял, что нарастает во мне скорее безразличие: смерть Такемиччи не казалась такой уж и ужасной, я был готов провести в этом месте всю жизнь — из-за этой прохлады ни одна из этих мыслей не казалась мне такой уж ужасной.       Я осторожно повернул голову. Вокруг меня слабо шевелились покореженные тела, значит, Импульс хорошо постарался. Рядом со мной спокойно и неподвижно расположились чьи-то ноги. Меня это удивило. При том условии, что у меня даже руки не были связаны, эти ноги по соседству были очень наглыми и смелыми. Я поднял глаза, чтобы посмотреть на их хозяина.       Он совсем немногим старше меня, длинные почти белые волосы собраны в пучок, как у Баджи перед дракой. Не могу рассмотреть его глаза, он поднял голову и, если судить по дергающемуся рту и подбородку, с кем-то ругается.       Может, это все же спокойствие, а не безразличие? Не помню, чтобы от равнодушия меня клонило в сон. Здесь же глаза просто слипаются. Последнее, что я осознал перед тем, как отрубился — это рука незнакомца на моей шее. Именно от нее исходили эти волны прохлады. Он положил ладонь прямо у сонной артерии, я чувствовал, как она гулко стучит, противясь, этому сонному явлению.       Очнулся вновь выпавшим из времени в своей комнате. Только здесь в настоящем одиночестве, я действительно понял: Такемиччи умер. Его убили, да и нашли-то в большей степени из-за меня. Я вновь стал косвенной причиной смерти дорогого человека. Почему так постоянно?! Что люди видят во мне, что я их буквально очаровываю, почти свожу с ума? Такемиччи ведь такой же как и я, из той же плоти и костей, с тем же желанием жить! Так почему же кто-то из моих ребят посчитал меня более важным, чем он? Почему он должен был стать разменной монетой?!       Если бы я не знал, что здесь везде понатыканы камеры, если бы я находился в менее безжалостной комнате, я бы разрыдался. Единственный человек, ради которого я держался здесь, умер. Да, меня больше ничто не сдерживает, не тормозит, я могу попытаться сбежать, потому что мне не надо вытаскивать Такемиччи с собой. Но я не хотел такого шанса!       Дверь заскрежетала. Я вскочил. Харуки! Вошел нагло и ведь действительно не чувствует ни капли вины. Напевает себе какой-то заезженный хит и осматривается.       Я почувствовал, что ненависть во мне растет, Импульс зашевелился. Я вновь собирался выпустить его на свободу, может сейчас, когда здесь не так много людей, когда Харуки идет впереди, он сможет дотянуться до него и раскрошить ему голову. Я встал навстречу ему, готовясь в последний раз закрыть глаза, чтобы отдать водительские права Импульсу, Харуки открыл рот, чтобы что-то съязвить.       Но тут за спинами телохранителей началась какая-то возня. Я растерялся из-за этого. Что-то шло даже не по планам Харуки, потому что он нервно стал переругиваться с кем-то причем на немецком, если я верно угадал язык.       Между широкими спинами мелькнула светлая голова. Я узнал этого человека, это он сидел около меня, когда у меня снесло голову из-за смерти Такемиччи. Но что он делает здесь? Я не чувствовал к нему каких-то отрицательных чувств, у меня не было причин нести ему зло, поэтому я растерялся. Импульс изнемогал во мне, грозясь в любой миг прорваться. Я сдерживал его из последних сил.       А этот безумец подошел прямо ко мне и ухватился обеими руками за шею. Со стороны могло показаться, что он намеревается задушить меня. У него были очень тонкие и длинные пальцы, красивые. От них сразу же по телу начала разливаться уже знакомая прохлада. Из-за нее меня потянуло к полу, ноги не держали, хотелось сесть, а еще лучше привалиться к чему-нибудь.       — Петер, какого черта?! — Харуки был зол.       — Вы не представляете, что в нем клокотало буквально минуту назад. Мне сообщили, что датчики у этого испытуемого дают показания стадии «порог 1». Опоздай я еще на минуту и вашу должность занял бы Леон Фестингер, чему, я думаю, он был бы рад.       — Неплохие новости. Значит, действие препарата действительно дало положительный результат, — Харуки потер ладони.       Я попытался оттолкнуть этого Петера. Мне нельзя было засыпать снова, разговор прямо касался меня, я должен получить как можно больше сведений, чтобы знать — будет ли их «успех» мешать мне или помогать. Петер убрал одну руку с шеи, видимо, понял, что я готов рухнуть с храпом.       — Вы до сих пор не поняли? Катализатором к стадии являетесь вы! Что в этом хорошего? Он при каждой встречи будет пытаться вас разорвать.       — Не слишком ли безоснователен твой вывод? — его брови взлетели.       — Дева Мария… Его способности после принятия «Паноптикуса» работают по тому же принципу, что и мои! Только катализатором для моих является любой испытуемый с проявляющимися способностями, а его «датчик», вероятнее всего, среагировал на вас.       Харуки замолк. Минуту или две он задумчиво смотрел на нас. Итогом его размышлений стала довольная улыбка.       — Что ж, тогда у меня для вас обоих прекрасная новость. Ближайшее время вы будете работать в связке. А если Майки все же постарается и станет успешным и полноценным образцом, то, скорее всего, и всю жизнь. Передавать такой экспонат Фестингеру не в моих планах.       Я поднял голову на этого Петера и встретился с его таким же, как и мой, удивленным взглядом. Его глаза были почти черными — довольно жутко и интересно. Не зря говорят, что европейцы красивы.       Что ждет нас обоих? Кто все же этот человек? Почему у него есть способности, но он при этом может так свободно расхаживать и спорить с этим мудаком Харуки? Кстати последнее для меня было плюсом: если он не разделяет взгляды моего мучителя, то возможно станет спасителем.