Часть 6. Дайте мне умереть

      Моя жизнь и до этого была не самая счастливая, особенно с того момента, как я попал сюда, но то что происходит сейчас…       Каждый чертов день ко мне приходят стаскивают меня с кровати, тащат в испытательную среду. Появляющийся передо мной Харуки то размахивает фотографиями Такемиччи, на которых его лицо искажено в гримасе слез или боли, то кричит его имя мне в уши, то включает аудиозапись его криков.       Сначала я действительно ярился, не сопротивляясь Импульсу. Даже больше: Петер оказывал на меня влияние своей способностью, но я всеми силами пытался его преодолеть — главное дать Импульсу прорваться. Но с каждым днем это становилось невыносимей. Меня словно пытали изо дня в день. Я хотел оторвать руки от креплений, но для того, чтобы оградиться, чтобы не видеть лица Харуки и не слышать криков боли Такемиччи. Я уже даже не стремился навредить кому-нибудь.       Они и раньше не были людьми в моих глазах, но теперь это придавливало меня камнем весом в тонну. И я не преувеличиваю. Я лежу на кровати и мне тяжело, жарко дышать. На полу стоит поднос с едой. Мне даже не интересно какой по счету, я уже пропустил столько из них. Мой взор гуляет по потолку, он бензиновыми пятнами расплывается перед глазами своей грязью. Нет, грязью всего этого места. Хочется найти точку, от которой я не буду отводить взгляда, но ее нет — все в пьяных пауках.       Щелкает дверь. Сердце замирает на секунду — только не это? Сутки не могли пройти так быстро…       Заходят. Я уже, не глядя, знаю, что это Харуки и три его амбала. Перед моими глазами появляются кусочки их голов. Меня хватают за правые руку и ногу и стаскивают с койки. Голова запрокидывается, но не успевает коснуться пола, потому что меня тут же подхватывают с другой стороны и волокут на выход. Я чувствую липкий взгляд Харуки, но не хочу с ним встречаться.       Сажают в кресло, зачем-то пристегивают. Я угадываю за спиной Петера. Только сейчас я почему-то ощутил голодную тошноту. Наверное, пока я лежал организм приспособился к такому пассивному состоянию, а сейчас даже голова кружится.       — Ты опять отказываешься от еды. Дурак дворовый, — я едва приподнимаю голову на вошедшего Харуки.       — Начнем, — это он, наверное, сказал больше для Петера и бункера.       Он подошел и поднял мне голову. Я встретился с его глазами, слишком светлыми, выцветшими и некрасивыми для кареглазого человека. Для меня он уже ничто. Вернее я хочу доказать, что он никак не связан со мной. Каждое воспоминание о том, что Такемиччи попал сюда из-за меня, что он встретил такой ужасный конец, вызывает сильное желание поджать ноги, уткнуться в них и разрыдаться.       Я не смог оплакать смерть друга: в комнате за мной круглые сутки следили камеры, в душевой бесстыдно смотрела охрана, а если в туалете своей комнаты проводишь больше пяти минут, то к тебе врываются. Но мне так сильно хотелось залить душу слезами, я надеялся, что так смогу хотя бы забить боль. Мне необходимо было это сделать, потому что те, кто сдаются, здесь долго не протягивают. Но сил во мне нет.       Харуки опускает мое лицо и незаметно поворачивает голову в сторону бункера. Все мое тело повисло, насколько это позволяют крепления. Щелчок пальцев. Нет!.. Только не это.       По комнате нарастающе разнесся вскрик. Уставший, но отчаявшийся голос, стонал или кричал, прерываясь на редкие мольбы. Я склонил голову и отвернул ее в сторону. Не могу. Слезы сами льются из глаз градом. Я его глава, я должен был защищать его, как и всех Свастонов. Но он попал сюда из-за меня, а что сейчас со Свастонами? Как Кен-чин?       Харуки молча подошел ко мне, задрал мне голову вновь. Наверное, он ожидал увидеть гнев, ярость, желание убить, а встретился с глотающим слезы и всхлипы парнем.       В щеку медленно прилетела пощечина, за ней следующая. Голова безвольно мотается из стороны в сторону. Давай… Давай! Сорвись, убей меня! Я бесполезный кусок дерьма! От такого надо избавляться, как от трупа крысы, который находишь под дверью!       — Йосано! — Петер остановил побои Харуки. — Бесполезно, он никак не реагирует. Он настолько пуст, что я даже своей способности не чувствую.       — Дерьмо! Да что с ним не так?! — Харуки щелкнул пальцами, меня тут же кинулись освобождать.       Меня даже не дотащили до койки, просто бросили посреди комнаты. Я так и остался лежать. По щеке время от времени пробегала слеза, когда я вспоминал Такемиччи или Дракена, Эмму и Свастонов. Мыслями я вместе с ними проносился по улочкам, пахнущим едой из ларьков, бензином и мусором. Я и раньше любил наш район, их всех, а сейчас сердце настолько разрывалось, что я был готов продать душу за миг с ними около нашего храма.       Дверь щелкнула, что они еще от меня хотят?       Передо мной сел на пол Петер, в руках у него был поднос с едой. Он поставил его передо мной и положил мне руку на голову. Пожалуй, раньше я из строптивости тут же скинул его добрый жест, но сейчас мне было все равно.       — Эй, Мики? Михель? Твое имя такое странное для японии, я его пытался выучить, но, видимо, пока не вышло, — он улыбается, лживая сука. — Знаешь, я совсем недавно попал сюда, наверное, лет пять назад. Можно сказать, что меня продали Японии за кое-какую услугу. Все же я был редкостью — человек, который контролирует свою способность сам. Да, я сам решаю: применять ее или нет. Конечно, если не применяю, то для меня это оборачиваются головной болью, но все равно выбор за мной. Я скучаю по Нюрнбергу, по треугольным черепичным крышам и по улыбающимся громким людям. Эй, Михель, — он потряс меня за плечо. — Если план Спирали удастся, то мы будем lernen das Leben zu genießen, а страдать уже научились, — он рассмеялся, для меня его странный китайский юмор остался непонятен.       — Дайте мне умереть.       Я выдохнул эту фразу и на краткий миг мне стало легче. Петер умолк, некоторое время молча посидел, барабаня пальцами по подносу с едой. Только после этого он встал и ушел.