Часть 9. Смирение

      Добрым советом были слова Петера или угрозой — я не знаю, но после той встречи с Пеяном и разговором с «напарником» я понял, что придется подчиниться. Как бы мне ни была противна сама мысль о том, что я загнан их условиями в узкий коридор, по которому остается лишь прямо идти, но я должен. От моих усилий зависят жизни ребят.       Выжить, защитить банду и разобраться в умыслах Спирали. Даже, если меня ведут, как за Гамельнским крысоловом, я должен понимать, что делаю, тогда, возможно, смогу что-нибудь изменить или не допустить злодеяния.       В положенный час за мной пришли. Я сам встал им навстречу и послушно дождался, когда меня грубо скрутят и поведут в испытательную среду. Харуки определенно заметил изменение в моем поведении, потому что пустил какую-то колкость в мой адрес, но меня больше заинтересовало лицо Петера, стоявшего рядом со своим коллегой. Он посмотрел на меня с одобрением и каким-то облегчением.       Пока мы шли я заметил у юного ученого новую особенность в поведении. Может, это была просто привычка, может, уже что-то сродне паранойе, но он постоянно опускал взгляд на нагрудный карман, в котором тяжело осел пейджер. По внешнему виду Петера и по тому разговору с Харуки, когда меня вели на встречу с Пеяном, я догадывался, что он играет важную и незаменимую ни кем роль. Скорее всего, он должен присутствовать на каждом испытании или хотя бы на тех, которые могут выйти из-под контроля. А может быть, и не должен, а просто сам проявляет инициативу? Не знаю, но это определенно сводит его с ума.       Меня усадили в кресло. Я твердо смотрел на Харуки, не осмеливаясь озвучить свою мольбу и лишь глазами передавая ее: не напоминай о Такемиччи. Я сделаю все, что в моих силах, но только не используй этот метод.       Как только он поднял руку для щелчка, я скороговоркой, повернув голову, насколько это позволяло крепление, обратился к человеку, стоящему за моим креслом:       — Петер, что я должен делать? Как… сам?       Ни на одном из испытаний он не становился рядом с Харуки передо мной, всегда держался позади, как хозяин, держащий поводок, но теперь он склонился ко мне и доверительным голосом стал советовать. Харуки это раздражало: опять его гордость страдала.       — Как показали опыты, твоим триггером является эмоция. Отрицательная: гнев, злость, раздражение, скорбь, ненависть. Я не могу сравнивать твою способность с мой, у нас даже разные предназначения, но попытайся вспомнить или представить что-нибудь, что вызовет в тебе темную сторону. И еще! — Он улыбнулся, прикрыв глаза и поднял указательный палец. — Алиса не должна бояться кроличьей норы, Алиса давно должна уже понять, что она часть того мира, который кроличья нора открывает.       Он встал и ушел за спинку кресла. Придурок! Если тебе нужен результат, то к чему эти метафоры?! О чем он говорил? Явно о Импульсе. Если я верно угадываю, то я должен… «помириться» с ним? Как я должен сделать его частью себя, если он в этом случае начинает творить безумие?       Я прикрыл глаза, чтобы сосредоточиться, но внезапно меня напугал полунаседающий-полушутливый голос Петера:       — Йосано, nein! — после этого предостережения от чего-то ученый вновь обратился ко мне. — И еще. Самая главная твоя задача — оставаться в своем разуме, то есть получить силу Impetus, но при этом осознанно говорить со мной, а в дальнейшем и управлять своей способностью. Поэтому, как только ты почувствуешь, что что-то получается и ты падаешь в кроличью нору, сразу начинай читать стихотворение. Ты знаешь какое-нибудь?       — Откуда? — Я вспомнил, сколько раз мы с Дракеном бродяжничали во время уроков. Но тут же в моей памяти щелкнуло воспоминание. — Одно могу.       За моей спиной раздался довольный удар в ладони. Вновь закрыв глаза, я попытался вспомнить, что приводит меня в удручающее состояние. Смерть брата, может, Такемиччи или Баджи, предательство Кадзуторы? Перед глазами встало лицо брата, оно колебалось, потому что я помнил и знал его живого и улыбающегося и не мог отделаться от образа безмолвно лежащего передо мной.       Тщательно подавленная тоска, разочарование и злость зашевелились во мне Импульсом. Про этот момент говорил Петер? Не знаю, но я медленно, пытаясь одновременно думать о брате и вызывать строки стихотворения, начал произносить:       В том краю небо белого цвета,       Небо бледное, словно луковый шарик.       Не могу я сидеть без ответа,       Мне пойти туда никто не мешает.       Может, я совсем не сопротивлялся, а может, просто не знал, как поймать то состояние, когда мозг принадлежит мне, а тело Импульсу, но дальше я не смог прочитать. Меня просто обволокло черной стороной души, я даже не был наблюдателем в этот раз. Просто, словно в обморок упал.       Открыл глаза я из-за того, что внезапно что-то изменилось в моем окружении, чего-то перестало хватать. Остатки холода и покоя уходили через кисти. Я повернул голову и как раз вовремя.       Из комнаты выходил Петер. Почувствовал ли он мой взгляд или просто случайно обернулся, прежде чем выйти, но он заметил мое присутствие. Улыбнувшись, он махнул мне рукой и сказал:       — Ты стараться. Правда, я чувствовал. Пытайся, — Он глянул на мигающий пейджер. — Извинить, я должен торопиться.