Часть 12. Последнее желание заключенного

      Меня оставили в покое на достаточно долгое время. Если они все же сдержали слово, то на неделю минимум, потому что к Кен-чину меня возили лишь раз после этого. Дракен рассказал, что Тосва, хотя и волновалась обо мне, но держалась достойно. Банды-падальщики, узнавшие о том, что я исчез, не смогли сломить моих свастонов. Сейчас, наверное, за ребятами следит Мицуя, но ему еще тяжелее: исчезновение двух важных фигур способно посеять панику и внутри Тосвы. Тяжелее было с Эммой. Она находила утешение сейчас только в дедушке, просто целыми сутками была дома, готовила убирала, стирала, следила за стариком настолько тщательно, как оно того не требовало. Она-то считала, что я мертв. Если верить Дракену, то все так считали, потому что так им заявила и полиция, сказав, что тело найти не удалось, а организации похитившей меня просто не существует. Если бы тогда Пеян не увидел меня, то сюда бы и Дракен не попал, потому что все смирились с моей гибелью. Эмма и сейчас не верит, что я живой, она считает, что осталась последней в семье Сано. Они даже разругались с Дракеном из-за этого.       Петер в эту неделю часто заходил ко мне, обычно перед тем, как приглушали свет для сна. Он пытался со мной разговаривать или просто рассказывал истории о своей стране. Выглядел он все также паршиво, иногда срывался, когда пейджер начинал верещать, и бежал, но в остальное время он просто мирно сидел и говорил, мне кажется, что так он вываливал свою тоску по милому краю. В первые дни у меня просто не было сил отвечать ему или послать к черту. На четвертый, наверное, день я задал вновь ему тот вопрос, который с самого начала раздражал меня:       — Вы человек, которого, как вы сами сказали, продали сюда за услугу, это не ваша родина, почему же вы так яростно поддерживаете Спираль?       — Эта информация не подлежать раскрытию, — улыбнулся, как всегда, своей лисьей улыбочкой. — Но я отвечу тебе немножко иначе. Я ученый, для меня прогресс, эволюция, знания — всегда восхитительны. Я бы сказал, что у науки нет национальности. Ну а еще, я не так далек от тебя, как ты считаешь. Наполовину я японец.       Я вновь окинул его лицо взглядом и вслух заметил, что верится в это с трудом. Все же в нем преобладали европейские черты, пожалуй, только слишком темные глаза и едва заметный лисий прищур выдавали в нем метиса.       — Верить мне или нет — это твой выбор, — он развел руками. — Большего я сказать не могу.       Через несколько дней Петер пришел ко мне вновь. Он был не таким веселым, как за день до этого, я бы даже сказал, задумчивым, меланхоличным. Он подошел к моей койке, поправил капельницу, хотя это и не требовалось, и вперился в меня. Вновь его бездонные глаза казались жуткими, поглощающими все. Мне было настолько неуютно, что я уже хотел было прервать это молчание, когда ученый вдруг заговорил:       — Чего ты хочешь?       Я не поверил да и не совсем понял, чего он хотел, поэтому переспросил.       — Ну чего ты хочешь? Ты тут уже достаточно долго, у тебя ни книг, ни игр, ничего нет. Скажи три вещи, которые хочешь, я тебе их принесу.       От этакой щедрости я чуть не разразился саркастическим хохотом: какая забота! В тон своему настроению я ответил:       — Оживите Такемиччи и дайте подышать свежим воздухом, а еще лучше отпустите нас!       Пару минут Петер неподвижно стоял в прострации, вдруг сорвался и вышел. Я отвернулся. Хотел поиздеваться вновь? — Пожалуйста!       Однако через пару минут он вернулся, толкая перед собой инвалидное кресло. Сам без чьей-либо помощи он пересадил меня в него. Я настолько растерялся, что не выказал никакого противления, напротив, даже сам помог ему, насколько позволяло ослабевшее тело. Быстро и даже небрежно Петер толкал коляску, закатил ее в лифт и нажал на верхний этаж. Я никогда еще не был в этих коридорах, мне было жутко и неуютно, потому что я не знал, что может сделать этот странный ученый, но я молчал.       Лифт мягко остановился, двери раскрылись. Свежий ледяной ветер лезвием прошелся по виску. Я, не задумываясь, глубоко вдохнул и задержал дыхание. Петер вытолкнул коляску, я оказался у края крыши этого адского здания. Передо мной простирались верхушки домов самого обычного города, я видел, как вдали мигает рекламный баннер, как периодически сменялись цвета на светофорах, а люди, словно жуки заполоняли проезжую часть. Воздух такой свежий, я только сейчас вспомнил, как же душно в моей камере заключения.       Выходит, что я мучаюсь здесь уже около четырех месяцев, потому что когда я впервые попал в это здание, на улице было лето, сейчас же в воздухе летел мелкий снег, на земле было зябко и серо — наверное, не за горами было рождество.       Не знаю, когда, но по моему лицу покатились слезы. Давящее чувство, которое сжимало мою душу в кулаке все эти месяцы, на краткий миг отступило. Я расслабился, почти оплыл в этом кресле. Меня бил озноб, потому что эта белоснежная одежда испытуемого была очень тонкой, но я ни за что не ушел бы отсюда даже и спустя пять часов.       Петер стоял так тихо и неподвижно, что я даже забыл о нем. Но мое счастье было не таким долгим, как я надеялся. Пожалуй, уже спустя четверть часа мой сопровождающий потянул кресло назад. Я пытался ухватиться за ограждение крыши, сдерживал спицы колес, рискуя перебить пальцы, но ученый был неумолим.       — Извини, Freund, дольше нельзя. Твою пропажу уже заметили, пейджер разрывается.       Руки рухнули. Я позволил затащить себя в лифт. Прежде чем двери закрылись, я в последний раз всей грудью вдохнул этот морозный воздух. Мягко жестяная коробка понесла меня вниз к моей камере.       — Спасибо… — я растеряно смотрел, как на руки и колени мне капают слезы.       Лифт начал замедляться. Внезапно Петер, словно вырвавшись из цепочки своих мыслей, негромко сказал:       — Ты наш бедняга-Элджернон. Жаль, что мы немного поспешили, перестарались.       Я даже не обернулся на него. Я просто не понял, к чему он это сказал. Дверь распахнулась, нас ждали. Я думал, что Харуки, стоящий в окружении своих телохранителей, будет зол на Петера и на меня. Однако, увидев нас, он стал размахивать какой-то бумагой перед лицом коллеги, пока меня вытаскивали его громилы. Меня везли по коридору, а вдали около лифта за моей спиной раздавались радостные крики Харуки:       — Они одобрили, шанс появился!