Часть 19. Солдат, дух которого крепче командира

       Я стал покорным. Даже мыслями я уже не выражал своего бешенства или негодования. Стоило несогласию проскочить во мне, как по мозгу словно начинали водить раскаленной кочергой. Те слова Шина были настолько категоричными, что рядом с людьми Спирали я не смел ничего сделать без указа свыше. Даже вопросы на рассказы Петера я мог задавать, лишь после его обращения ко мне. Но даже так дерзости во мне не было, смелости выказать свое несогласие тоже, лишь страх и раболепие. И Петер знал об этом. Его улыбка иногда говорила: а могли бы быть друзьями. Харуки был более равнодушным. Для него стал важнее результат, он обращался-то ко мне лишь в испытательной среде. Эти два ученых словно поменялись местами.        Петер вообще пугал меня все сильнее. Я не могу поверить, что когда-то он защищал меня или лил слезы из-за почившего испытуемого. С каждым днем, с каждой моей удачей он становился нетерпеливее, вспыльчивее и агрессивнее в своей радости.       Шин заходил ко мне изредка, ему позволяли делать это даже без сопровождения, что приводило меня в бешенство, но даже на него я не смел его выплеснуть: он давно уже был Спиралью. Он писал мне на стене, я послушно читал, но предпочитал молчать, так я выражал хоть как-то свою обиду, свое недоумение его предательству. Шиничиро никак не реагировал на мой обет молчания. Мог разве что дольше и требовательнее смотреть на меня, когда он спрашивал про «Э» — так он называл сестру — или про Драконов.       Многое он писал и о себе. Рассказал о том, как его едва ли не воскресили после удара Кадзуторы, долгое время работали над восстановлением мозговой деятельности. Мне не понятно было, почему они кинулись спасать уже почти мертвого человека. Как они поняли, что его окружают люди из-за способности, а не из-за харизмы, например? Может, у них целая поисковая сеть? Но отчего тогда они не обнаружили Такемиччи до предательства Пеяна?       Наверное, брат мог бы мне рассказать, что за цели у Спирали, но я был глуп, не поступаясь своей гордостью ради знания.       Каждое наше прощание Шин завершал, опуская руку на мои короткие волосы. Я стискивал зубы, но не решался мотнуть головой. Даже в этом когда-то братском жесте я чувствовал превосходство, как собака, голову которой силой пытаются вдавить в землю.       Успех у меня стал стабильным, поэтому к моим тренировкам прибавилась еще одна. В ней участвовал тот парень, которого Шин назвал Урамичи. Насколько я понял, его способность представляла из себя некоторую цепь, по которой передавалась чья-либо способность. Брат назвал эту особенность «тепличной». Но тогда выходит, что способности можно и воссоздавать с нуля? Может, Шиничиро как раз и стал таким образцом. Просто его полутруп оказался не в то время, не в том месте. Но зачем тогда красть людей?       Для таких экспериментов обычно выбирали кого-то с неактуальной или бесполезной способностью (Один раз в цепь поставили парня, который морганием глаз мог открывать пивные бутылки. Я думал, что от смеха умру, наблюдая за тем, как от закрытия моих глаз жестяные крышки слетали с горлышек — мечта алкашей).       Урамичи выглядел все время настолько тоскливо и равнодушно, что иногда мне казалось, что это он, а не Шин провел здесь больше десятилетия. Из тех крох, которые писал мне брат, я узнал, что он здесь находится и помогает лишь ради жизни членов семьи. Изначально его дочери нужна была сложная операция, а теперь, когда она здорова, мужчине угрожают в случае неподчинения устранить всю семью. Наверное, из-за долгого страха, из-за тоски по семье Урамичи и выглядит настолько убито.       В одну из таких тренировок в помещение зашел тот самый полковник, который был на собрании, где я вновь увидел Шина спустя года. Круг, в котором работала способность Урамичи, тут же разомкнули. Менторы вытянулись, испытуемые тоже подобрались. Выбивались лишь мы с Шином: на фоне брата, смотрящего на фигуру военного с таким восторгом, словно перед ним отец, способный голыми руками победить тигра, я взглядом передавал все маты и проклятия, которые калились в моей голове.       Следом за военным вошли два ментора и Ханагаки. Я смотрел на Такемиччи, но не мог ничего сказать: Шин запечатал мой рот. Из глаз полились слезы. Они врали раньше, наврали вновь. Он живой. Его взгляд все такой же твердый, на Шина он смотрит даже с вызовом. Неужели и плаксивому герою досталось от его способности.       Отчего-то мне кажется, что другу пришлось пережить гораздо больше, чем мне. Те крики, которые мне включал Харуки, явно были настоящими. Его шрам на голове, хромота и стеклянная резкость в глазах изменили Такемиччи. Нет, теперь я даже не могу его так назвать. Передо мной стоит Такемичи и с легкой полуулыбкой в углах рта смотрит на то, как его глава, который уже столько раз сдавался в этом месте, по вине которого погиб его лучший друг и попал сюда Ханагаки, молча плачет, роняя слезы на руки, которые столько раз перешивали, что одни шрамы заходят на другие.       Такемичи тоже участвует в операции. «Операция, которая теперь состоится» — так завершил свою речь полковник.