Часть 21. За день до операции

      Наши мысли не слышали, а иначе кричать мы не могли. Я видел несогласие в Такемичи — он смотрел с дерзостью на людей Спирали, а на брата направлял еще и взгляды разочарования, потому что из моих рассказов о старшем брате, которыми я раньше поддерживал свои мечты или печали, у него выходил не тот образ, не эта пропагандная молчаливая крыса, бывшая раньше драконом. Урамичи был не согласен со всем в его нынешней жизни. Он просто хотел вернуться к семье, был не согласен со своей неволей и одиночеством, усталостью. Я с надеждой смотрел на Харуки и брата: может, они одумаются, может, поймут, о чем я думаю. Но они были слишком увлечены собой. Харуки находил удовольствие в моем прогрессе, в новых достижениях иных подопытных — работа шла прекрасно и завоевывала ему место в истории. Мой брат… пошел он к черту, мудак. Ну а в Петере я окончательно понял, что того человека, который хотя бы сочувствовал или сопереживал мне, в нем никогда не было — ему нужно было просто, чтобы я выжил, дотянул до операции и стал успешным образцом.       Наше бессилие перед Спиралью и моим братом привело нас к этому моменту. Всю неделю до этого мига Шин ходил ко всем нам со своими менторами и скармливал нам все новые и новые приказы и ограничения, которые не дали бы нам возможность вырваться и не исполнить возложенную задачу.       «Подчиняйся Петеру и полковнику». «Защищай в первую очередь Сано Шиничиро». «Не смей умереть до окончания миссии». «Никому не сообщай о планах, целях Спирали и об организации вообще». «По окончании операции или вернуться назад в свое время, или при смерти Такемичи Ханагаки самоликвидироваться».       Он диктовал много правил, но запомнились эти, как самые странные, а может, входящие в диссонанс с моим мнением.       Настал тот момент, когда мы, как гражданские, зашли в самолет вместе с другими мирными жителями, которые даже не подозревали, что летят вместе с временым оружием, которое изуродует их судьбы «ради благой цели».       Нет, не думайте, что я козел и урод, который не хочет спасти людей, которые смертью мучеников погибли тогда в Хиросиме и Нагасаки. Просто я считаю, что сожаление об их смертях и попытки их предотвратить должны сводиться и к сожалениям о тех людях, которые, например, не родились из-за того, что их отец сбегал в аптеку за презервативами — что же, из-за этого закрывать резиновую промышленность? Каждое наше решение потенциально отменяет рождение какой-либо личности, даже обычное случайное столкновение на улице, но это не значит, что я должен лечь на кровать в одиночестве и обречь себя на смерть. Спася Хиросиму и Нагасаки, мы, разумеется, лишим шанса жить многих нынешних людей: кто-то из жителей не переедет в другие города, кто-то наоборот переедет из потомков Хиросимы и отобьет чью-то мать у чьего-то отца — ребенок не родится.       Необходимо просто осознать то, что случилось, оглядеться вокруг и понять: боль была, шрам остался, но душа продолжает жить. Главное не забывать боль и не повторять ее вновь, не допускать ее вновь.       В самолете я сидел около Шина. Не знаю, случайно ли это вышло, или кто-то подтасовал. Намордник с него сняли, чтобы не вызывать подозрений, но надели маску. Это потребовал сам брат, чтобы не забывать о молчании и не испытывать неприятного ощущения, словно на лице чего-то не хватает. Весь полет он был воодушевлен и счастлив. Меня бесило, что он постоянно что-то барабанит по подлокотникам, через каждую пару минут вытаскивал буклет на английском языке, и оборачивался на полковника, который сидел прямо за нами около Урамичи. Петер расположился с Такемичи чуть позади.       Я пытался спать, но у меня не выходило: мыслями я возвращался к тому преступлению, которое мы хотели совершить во благо. Полковник храпел за мной, а Шин, как и я, не мог уснуть от перевозбуждения.       Эй, — мне было противно звать его именем брата вслух. — А если мы умрем. Я, ты, Эмма, дедушка, Акаши, мои друзья… Ты отвечаешь за их судьбы, ты гарантируешь мне, что они хотя бы родятся? — я повернулся к нему и пытливо посмотрел на него, ноги тряслись, хотя я и пытался убедить себя в том, что этот вопрос не является призывом к противлению плана.       «Легко отмахнуться от искореженных судеб, когда сам ничего подобного не пережил» — написал Шин на листке.       — Выбирая между нашей семьей и сотней человек, ты выбрал бы смерть нашей семьи? — это бы последний шанс.       Самолет начал заходить на посадку, я чувствовал под собой земли Америки, но смотрел лишь на брата. Шин кивнул, его глаза горели жутко.       — Даже если бы эти сто человек были бы убийцами, маньяками и насильниками?.. — я проговорил уже тише, даже не требуя ответа, я хотел отвернуться от него и больше не разговаривать с ним, но он быстро написал на листке несколько слов и сунул мне его, прося прочесть.       — Да, это арифметика. Боли будет меньше, если умрут меньше человек.       — Дурак, — я поморщился и отвернулся к окну. — Это одна из провалившихся идей утилитаризма. Она непригодна ко всем ситуациям. В руках таких людей, как ты… — я не договорил, приказ не дал мне этого, но на языке осталось «это погибель от упрямства для окружающих».