Часть 6

Хрупкое перемирие постепенно укреплялось. Лекарство больше не было просто химическим костылём — оно стало частью рутины, как чистка зубов. И оно работало. Не как магия, меняющая реальность, а как одеяло, смягчающее удары. Острые углы внутренней боли стали чуть более сглаженными. Однажды днём Люцифер стоял в холле, размышляя над скучным отчётом о демографических сдвигах в одном из кругов, как вдруг его слух уловил обрывок разговора. Энджел, развалившись на барной стойке, с драматическим вздохом вещал Хаску: — ...ну, типа, сегодня просто хуёвый день. Встал с постели, а у меня вся жизнь — одно сплошное дерьмо. Ничего не хочется. Просто лежишь и смотришь в потолок. Люцифер замер, пергамент в его руке чуть не выпал. Он слышал эти слова тысячу раз в своей голове, но никогда — извне. И уж тем более не в таком... обыденном, почти бытовом тоне. И тогда Хаск, не отрываясь от протирания бокалов, спокойно ответил. —Попробуй сначала просто сесть. Потом встать. Пойти умыться. Маленькие шаги. Никакого сочувствия. Никакой драмы. Простой, практический совет. Это было откровением. Люцифер всегда воспринимал свою боль как нечто грандиозное, уникальное, вселенское. Проклятие, достойное лишь падшего архангела. А тут оказывалось, что обычный, похотливый грешник мог испытывать нечто подобное. И с этим как-то жили. Справлялись. Маленькими шагами. Он медленно повернулся и ушёл в свою комнату, но не чтобы спрятаться, а чтобы обдумать это. Позже тем же вечером он снова спустился в гостиную. Чарли что-то оживлённо обсуждала с Вэгги. Увидев его, она не замолчала и не бросилась к нему. Она просто послала ему лёгкую улыбку и жестом пригласила присоединиться. И он присоединился. Не как актёр, играющий роль, а просто как грешник, присевший отдохнуть. Он не говорил много, но и не уходил в себя полностью. Он слушал, просто слушал. Перед сном, глядя на баночку с таблетками, он поймал себя на мысли, которая раньше показалась бы ему кощунственной. Мысли о том, что его боль, пусть и глобальная в своих масштабах, возможно, не так уж уникальна. Это не делало его боль меньше. Не заполняло пустоту, оставленную Лилит. Не стирало память о падении. Но это придавало ей другой контекст. Она была не только его королевским проклятием. Она была его... болезнью. А с болезнью, как оказалось, можно было бороться. Маленькими, неуклюжими, но шагами. И когда он ложился спать, гнетущая мысль о вечности страданий была чуть менее пугающей. Потому что сейчас, в этот момент, ему нужно было пережить только одну ночь. А с этим, как он начинал понимать, он уже мог справиться.