Часть 4. Колечко

      Утро выдалось прозрачным, словно отмытое ночным дождём. Изба на курьих ножках позёвывала — приоткрывая дверь, поскрипывала, делясь своими ощущениями, тихонько переступала с лапы на лапу, чтобы найти удобное положение под первыми лучами солнца; чердак просушить — это святое.       Василиса вышла наружу, сладко потянулась и вдохнула полной грудью — утренний лес пах тёплой хвоей, мхом и чем-то сладким, тягучим, — словно карамелью.       — Сходила бы за грибами, — из дома послышался бодрый голос Ядвиги. — Самое время.       — А я… — не успела Василиса ничего сказать, как была перебита и послана.       — Лес в помощь, ветер в спину, лукошко в руки и ежа в попутчики, — опередила Яга и щёлкнула пальцами. Лукошко нашлось тут же, будто само выкатилось из-под ступенек, отряхнулось от листвы и прыгало вокруг ног, просясь, чтоб его взяли.       — А как же завтрак? — девушка ещё раз попыталась отмазаться от сомнительной прогулки.       — А что может быть лучше свежих ягод и медвяной росы на завтрак? — вопросом на вопрос ответила Яга.       — И ведь не поспоришь, — буркнула под нос Васька.       Делать нечего, пришлось идти. Лес словно дышал и, казалось, прислушивался к разговору, деревья зашелестели, приветствуя раннего грибника. Почему её вообще не спросили: а умеет ли она собирать грибы? Она их и видела-то только на картинках, а уж в этих «ложных» грибах и чёрт ногу сломит.       Василиса несмело шагнула в заросли папоротника, и всё вокруг моментально изменилось. Сначала сова заухала и с шелестом крыльев пролетела мимо, чуть не задев её, ветви елей словно чуть наклонились, пытаясь коснуться. С каждым шагом предчувствие чьего-то присутствия усиливалось. Тропка разделилась на две, потом ещё, и стало непонятно, какая из них правильная. Но, как обычно, положилась на авось, и с помощью простой считалочки определилась с выбором. Спустя какое-то время Василиса поняла, что окончательно заплутала, да и грибов тоже не набрала. Присела на трухлявый пенёк, вытянула гудящие ноги, вот что значит — городская, и стала обдумывать, в какую сторону идти.       Мох растёт с севера, это она ещё со школы помнила, но, оглядевшись, поняла, что мох растёт везде.       — Ну и где ваш север тогда? — куда-то в пустоту спросила девушка.       Внезапно зашуршала листва, что-то зафыркало и засопело. Через секунду на поверхности опавшей листвы появился ёжик.       — Эй, пс-с-с… — едва слышно раздалось от него. — Лес, он играть любит, ты, главное, сама не слишком увлекайся, ёлки-иголки. Лады?       — Это вы мне? — рыжие брови приподнялись в удивлении, и на лбу образовались морщинки. Наклонившись и сдув непослушную прядь с лица, спросила: — Вы умеете говорить?       — Ты обладаешь незаурядными умственными способностями, — пискнул голос.       Ёж фыркнул и спрятался под листвой. Василиса только тяжело вздохнула и закатила глаза: — И этот хамит, вот поганец колючий.       Тут из-под коряги высунулась пара маленьких глазок, и этот же голос пропищал: — Иголку мне в бок. Кому это мы хамим?       — Ой, а вы-то кто? А я думала, это...       — Тс-с, тихо, ёк-макарёк! У нас тут сбор грибов, — донеслось с другой стороны шёпотом, но достаточно отчётливо слышно.       И сразу девять мелких лохматых силуэтов выпрыгнули из травы. Все какие-то взъерошенные, на лице боевой раскрас, местами спутанные, соломенного цвета волосы, вместо носа сучки, рубахи в горошек почти до колен и жилетки, искусно сшитые из лоскутков. На ногах свободные штаны, сужающиеся книзу, и лапти, подвязанные оборами. Каждый в руках держал гриб почти с него ростом. У некоторых грибов шляпка была размером с голову, а то и больше. Кто-то держал ярко-красный мухомор с белыми крапинками, кто-то — засохший трутовик, а у кого-то не пойми что, при ближайшем рассмотрении оказавшееся улиткой, которая старательно, но тщетно, пыталась ускользнуть.       — Вы кто? Гномы? — разглядывала Василиса маленьких человечков — нет, не человечков, а детей, если, конечно, их отмыть и расчесать. Ей вспомнился мультик про домовых Кузю и Нафаню.       Дети все как один замерли, снизу вверх посмотрев в зелёные глаза девушки, и дружно рассмеялись: — Ох, не могу, — гномы? — пихнул один другого локтём, продолжая смеяться. — Нет, мы — мхлята, ёшкин кот. Ты что, с ели свалилась?       — М-мхлята? — попробовала на вкус произнести новое и необычное слово Васька. — И чего вы тут делаете? — продолжила она расспрос, разглядывая сорванцов.       — Так очевидно же — обед собираем, енота нам в друзья! — пискнул один из ребят, остальные дружно закивали и захихикали.       — Матушка пирог печь будет! — самый мелкий приподнял с головы шляпку мухомора и помахал, чтоб его заметили.       — Из мухомора? Так он же ядовитый, — проявила познания в микологии Василиса.       — Ёжки-матрёшки, мама говорит: Главное, чтоб красиво. Да и папка их очень любит, — ответил другой, чуть повыше.       — И кто у нас папа? — постаралась серьёзно спросить девушка, потому что без улыбки на этих шебутных ребятишек невозможно было смотреть.       — Ле-со-вик! — хором ответили ребята.       — А ты — та самая внучка Ядвиги Йоганновны? — спросил мхлятка размером с пенёк. Дети, гомоня и толкаясь, обступили гостью, разглядывали её, теребя и заглядывая в корзину.       — Она самая, — с достоинством сказала Василиса.       — Тю-ю-ю, да у тебя тут совсем пусто! Совсем лес запутал. Он может! — сказал один из ребят с видом знатока.       — Плохо просила, — перебил другой, с надутыми губами, словно был обижен на что-то.       — Пойдём… Пойдём с нами, — раздалось наперебой со всех сторон, — мы местность знаем! Правда, сами каждый день теряемся, но сами находимся! Мы всё знаем, везде были! — И, не дожидаясь ответа, продолжая галдеть, окружили и потащили за собой в чащу.       Лес радовался, будто специально подстроил встречу: мягко путал тропинки, подкидывал грибы, раздвигал кустарники, показывал поляны с ягодами. Это была игра между жителями леса и самим лесом. Шорохи не пугали, а дразнили и манили. Голова Василисы кружилась от впечатлений и напора. Где-то она пятилась спиной, где-то подпрыгивала, шла по корягам, уворачивалась от нависших веток, и так ей было хорошо, что она засмеялась. Давно она так не веселилась, да вообще никогда, может, только совсем в детстве. Ребятня как саранча опустошала полянки с земляникой, облепляла кусты, сметая, словно пылесосом, все ягоды, и шустро собирала грибы.       Грибы попадались удивительные, явно сказочные. Одни перемигивались точками, как новогодняя гирлянда; вторые шипели и издавали звуки, будто были недовольны, что их сорвали; третьи пытались убежать, но детки их умело ловили, заворачивали в лопухи и торжественно клали в корзинки. К обеду и Василисина корзинка оказалось полной, то ли от грибов, то ли от впечатлений.       Лишь вопрос «как вернуться обратно» омрачал настроение. Вот был бы у неё навигатор или хотя бы компас. Хотя толку от компаса, как им пользоваться она не знала, но болтался бы на шее для красоты, придавая сил, и то хорошо. Ведь произошло всё спонтанно: лес, грибы, мхлята, провал сюда. Она всё больше осознавала, что ко всему в жизни нельзя подготовиться, всего нельзя учесть. Пока она терзалась, детвора привела её к странному бревенчатому сооружению, что стояло у болотины, со слегка кривоватой соломенной крышей. Табличка на доме уже не удивила: ул. Топь 9. Дверь была распахнута, изнутри доносился недовольный голос:       — Так, кто опять положил в тесто мох?! Я ж говорила — только болотная тина! Ну я вам устрою, когда вернётесь! Опять игрушки раскидали, одежда комками валяется по углам…       — Так вы дети Кикиморы, значит? — проанализировав всё, выдала Василиса. Мхлята в ответ дружно кивнули.       Дети весёлой гурьбой ввалились в дом и рассосались. Василиса осторожно заглянула. Изнутри дом Кикиморы был шире и просторнее, чем снаружи. Казалось, стены сделаны не из брёвен, а словно из старых лесных теней. Потолок был довольно низким, с тёмными и кривыми стропилами, на которых висели пучки сушёных трав, какие-то корешки и пара маленьких мешочков, тихо потрескивающих, будто дышащих. В правом углу стояла печь — круглая, пузатая. По саманным кирпичам пробегали выжженные знаки, напоминающие следы когтей. От печи слышалось покряхтывание, словно она ворчала. На большом крюке висел котёл: то ли с отваром, то ли с супом, а возможно, и с чем-то ещё, варево то и дело само собой шевелилось.       Пол был засыпан мягкой соломой и опавшей листвой, видно было, что Кикимора любит уют, как и любая хозяйка. Мебели почти не было, только низкий, но длинный скоблёный стол с кривоватыми, но массивными ножками, по бокам две такие же неказистые лавки с отполированными от частого использование сидушками и два стула, искусно сплетённые из корней, — для самих хозяев дома. На столе уже всё разложено к трапезе: деревянные миски с небольшой резьбой, ложки с ручками в виде рыбок и кандюшки, в них уже что-то пузырилось. Наверняка какой-нибудь квас из ряски или тины, подумала Василиса. Вдоль стен стояли высокие, под потолок, полки. На них в большом количестве всевозможные баночки, пузырьки разных размеров и цветов: мутные, перекошенные, с разноцветными крышками, перевязанные паутиной. Воздух в доме, на удивление, пах не плесенью, как можно было ожидать, не болотной тиной, а согревающими травами, мёдом, воском и прелой землёй.       У стола стояла худощавая высокая женщина с тёмно-зелёными волосами, в холщовом, немного мешковатом платье и фартуке с вышивкой, по локоть в серо-зелёной муке, отгоняя от теста мошкару и одновременно пытаясь не дать дыму из печки превратиться в полноценный пожар.       — Ну, наконец-то явились! Где вас черти носят. Вас только за смертью посылать, — начала выговаривать женщина, но осеклась. — О-о-о, да вы с гостьей, — хозяйка обтёрла руки и поправила косынку.       — Чего стоишь? Заходи, Василиса, будь как дома! — сказала она буднично, но уже с улыбкой.       Разительные перемены, пронеслось в голове у Василисы, и она спросила: — А откуда вы знаете, что я… — но была перебита.       — Сорока на хвосте принесла, — и чему-то рассмеялась, смех оказался даже мелодичным, как журчание ручья.— Ну, как там Марья поживает, как здоровье Ивана? Чего ты там стоишь, как неродная?       — Всё-ё х-хорошо… — осторожно начала девушка, но не успела договорить.       — Вот и ладушки, вот и отлично! Давай присаживайся. — Дети тут же облепили и усадили её на лавку.       — Вот, держи, — хозяйка сунула ей в руки кружку с чем-то горячим и непрозрачным. — Это наш любимый напиток из свежей тины. Сам Водяной поставки делает. Сладкий, зараза, у детей после него уши в темноте блестят.       И действительно, только что бегающая и кричащая толпа детей вцепилась в свои кружки и с удовольствием прихлёбывала напиток. От выпитого у мхлят и правда заблестели уши. Василиса поднесла кружку к носу и вдохнула запах жижи; пахла она на удивление приятно — скошенной травой и багульником. Вкус сладковатый, пряный и чуть-чуть шипучий, одним словом — болотный кисель. Василиса потрогала уши, попыталась скосить глаза, чтоб понять, заблестели ли у неё уши, как у детей, или нет, но бросила это занятие, за день так намоталась и проголодалась, что светящиеся уши уже не так важно. И чтобы отвлечься, девушка спросила:       — Вы тут одна с детьми живёте? — и пробежалась взглядом по внутреннему убранству дома.       — Почему одна? С Лёшкой. Он на работе сейчас, скоро будет.       — Так вы Мариха?       — Она самая! Кикимора Болотная в девятом поколении, — женщина гордо задрала голову.       — А я вас почему-то иначе представляла.       — Наверно, страшной? Нос крючком, вся в тине и пиявках, болотная же, — Мариха улыбнулась наивности гостьи. — Ладно, нечего разговоры разговаривать, обед надо готовить. Раз пришла, то поможешь. Давай посмотрим, чего насобирали.       Разбирая корзины, Кикимора одобрительно цокала языком, бормотала: — Вот это — на нитку, это — врагу в посылку, а это — в суп. — И тут же, без мытья, гриб летел в котёл.       — А как вы с Алексеем познакомились?       Женщина сначала застыла, потом повернула голову и подняла на неё взгляд болотных глаз. Рассказ казался сказкой. Она словно смотрела сквозь Василису, и загадочная улыбка играла на губах. И, машинально поправив передник, начала сказ:       — Вообще, сказ — это по твоей части. Ну да ладно… Он тогда ещё совсем молодым был, первые реденькие ростки над губой пробивались в разные стороны, торчали, он так ими гордился. Ходил в картузе с огромным красным цветком на тулье и в новомодных штанах из коры ясеня, расклёшенных. Все внутрь сапог заправляли, а он щёголем ходил, наружу выпускал. А вот рубаха-косоворотка была на загляденье, зелёная, цвета молодой листвы, с вошвами, орнаментом и вышитой жар-птицей на груди. Это ему мама вышивала — знатная рукодельница. Ты видела бы, какие она плащи шьет из листвы.       Леший первым парнем в лесу был, Лихо даже на него глаз положило, да и русалки не отставали. А уж какой мастак на балалайке играть, один раз даже на одной струне сыграл, когда струны полопались, дружки евонны подшутить решили. Потом всем хвастался, что как Паганини. Но никто не знал Паганиню, а знали только погань, а там и культяпок-то нет никаких, нечем играть.       — Ой, что-то я отвлеклась, Василисушка, прости. Так вот, как обычно танцы были субботние, подтянулся с соседних селений народ, как раз приезжал известный гармонист Михей. Ух и хорош чертяка, душу прям рвёт, когда играет. Ну и мой Лёшик тоже не мог пропустить событие. А меня случайно девчонки-подружки затащили, нечё, говорят, дома киснуть, слушать на пластинке своего Палипа Суфлёрова, надо вживую музыку слушать, ну, я и согласилась.       Тоже молодая была, наи-и-ивная. Заплела две косички, сарафан самый лучший надела, сапожки с вышивкой, бусы коралловые, как сейчас помню. А ещё оказалось, что из соседнего леса подтянулся соперник Лёшкин, полевик Василий, они как увидят друг друга, так и сцепляются языками, в остроумии тренируются. И тут вот решили удаль молодецкую потешить да выяснить чья труба выше. Затеяли, значит, ристалище танцевальное. Народу нравится такое развлечение, обступили. Пошептался каждый из соперников с Михеем за музыку, и по очереди выкобенивались друг перед другом, радуя публику. Мнения разделились, сложно оценить мастерство, оба хороши. Но и другим тоже хочется веселиться, решили по последнему танцу и всё — баста, а народ потом рассудит сам. Васька повалялся в пыли, покрутился на голове, руками помахал и успокоился. Ну, а мой Лёшик кричит: «Ща пасодоблю буду танцевать», махает Михею, мол, «жги, чертяка». Ну, и зажёг!       Руки что мельницы, ноги веером, сопли пузырями, попу отклячивает — девчонки ревут от восторга, народ ликует. Вот так вот и выиграл он у Василия. А я засмотрелась и уйти не успела, он мне тогда на ногу сильно наступил, правда, потом извинился и даже на руках домой отнёс. Так вот теперь и живём душа в душу. А Лёшку до сих пор иногда «пасодоблей» кличут, кто помнит.       «Так вот откуда этот пасодобль взялся», — подумала Василиса.       — Слышала я, что путь к Кощёю ведёт тебя, и хочу кое-что тебе подарить, — Кикимора скрылась в проёме ближайшей комнаты.       — Вот, возьми, — она положила перед гостьей серебристое обручальное кольцо, простенькое, без декора, — символ любви и верности. — Ничего не спрашивай и не благодари. Но запомни, оно может принести не только счастье, но и горе, смотря как ты им воспользуешься.       Василиса молчала и с удивлением смотрела, не понимая, как реагировать, не сказала и спасибо, лишь кивнула головой. Вопросов была масса, но волшебство — дело таинственное и пониманию не подлежит. Дают — бери, бьют — беги, неплохая жизненная позиция, никогда не знаешь, что в жизни пригодится, поэтому колечко было надёжно спрятано.       К тому моменту, когда солнце коснулось края болотины, дети были накормлены и уложены спать под стёганое и разноцветное, как палая листва, одеяло. Дверь приветливо скрипнула, и в неё вошёл Леший, то есть Алексей Иннокентьевич, — в форме почтальона и с огромной сумкой через плечо. Усталость читалась на лице, как у человека, который весь день сортировал и разносил чужие письма, выслушивал просьбы, и чужие беды.       — Оу, едрид-мадрид, у нас гости, — бархатисто произнёс он и рассмеялся. — Кто-то явно заблудился.       — Да это всё Лес водил-водил, а потом вот… встретила ваших детей, — оправдываясь, пояснила Василиса.       — Ну-у, Лес всех водит, — усмехнулся Леший. — Вопрос в том — куда? — он поднял палец вверх, сделав загадочное лицо. — Небось тропу искала, чтобы домой вернуться.       — Лёша, — одёрнула супруга Кикимора.       — Да нет, грибы собирала.       — Устал я сегодня, — снял сумку и повесил на крюк у притолоки. Вытащил из неё веточку, которая норовила вылезти, и уложил в угол, накрыв листвой. — Ещё немного, и можно будет посадить. Я уже и место присмотрел. А меня покормят или сегодня святым духом питаемся? — Леший занял своё место за столом и взглянул на хозяйку дома. Та засуетилась, накрывая на стол.       Василиса встала: — Мне пора. Я и так уже засиделась, вы мне только направление покажите, а там я уже сама.       — Вот тетёха, куда ты пойдёшь? Оставайся до утра. В нашем лесу и зверья всякого хватает.       — Боюсь, бабушка переживать будет, нет уж, я лучше пойду, пока совсем не стемнело, — стояла на своём девушка.       — Пойдёт она, — недовольно пробурчал Леший. — До первого бочага с пиявками, и всё. Ладно, провожу, только поем. Ёк-макарёк.       Вечерний лес стал мягче, спокойнее и неторопливее. Тропинки, путавшие днём, теперь складывались в единую дорогу, словно по команде. Хотя, наверно, в этом нет ничего удивительного, сейчас она словно стала частью всего этого. Они шли рядом, и туман расступался перед ними, указывая дорогу. Леший шёл не спеша и нёс корзину Василисы.       — Семья у вас большая и дружная, и у вас очень весело, — сказала Василиса, улыбнувшись, вспоминая сорванцов.       — Весело — это мягко сказано, — фыркнул он. — Вот Мариха — отличная хозяйка и мать. Дети наши — стая шумных енотов. А я… ну я как могу. Прихожу с работы, а дома уже пироги любимые с королевскими мухоморами и чай из трухлявого пня, от которого листья на голове сворачиваются. — Он смущённо почесал затылок. — Но знаешь… люблю я их. Всех. По-своему. А лес… — Леший посмотрел на неё серьёзно. — Он к тебе тянется. Он редко так с людьми. Не бойся заблудиться, он не запутает по-настоящему. Он тебя просто изучает.       — Я очень стараюсь.       — Тут не старания нужны, а вера… Лес принимает не тех, кто смелый, — тихо сказал он. — Мало ли смельчаков, что орут, ломают ветки и пугают птиц. Лес принимает тех, кто добр. С добрыми тут всё само раскрывается — дороги, тропы, даже ветры.       И как только на опушке показалась изба, Леший остановился: — Дальше сама, — и протянул корзину.       — Спасибо, что проводил, — тихо сказала Василиса. — Ночь прекрасная. Тёплая.       — Рад был помочь, — ответил Алексей и исчез между деревьев, будто растворился.       Дом, заприметив, приветливо проскрипел и приоткрыл дверь. Василиса поднялась в тёплый полумрак избы, и мысли, что это было первое настоящее лесное приключение, улыбнули. Она поставила корзину на лавку, решив, что с грибами разберутся завтра. Но тут послышался шёпот:       — Ты чаво это, никак заплутала? Я ужо искать тебя собрался, — домовой вылез из-за печи и с укоризной уставился на Василису.       — Я в гостях была у Кикиморы, — прошептала в ответ. Хотя почему шёпотом? В доме-то никого, кроме них, нет. Яга ушла по делам.       — Мхлята не докучали? Они ж те ещё сорванцы, ты им только волю дай, они ж на голову сядють и ножки свесють. Ты с ними построже, — поучал Кузьма, сжав кулачок.       Василиса улыбнулась, вспоминая, как самый маленький мхлёнок вцепился в неё и забрался на колени, просил рассказать сказку. Сердце от таких глазёнок само дрогнуло и наполнилось заботой, как росток сквозь землю.       — Нет, Кузьма, дети у них такие милые и семья дружная. Я хорошо провела день. Человек — ведь он семьёй крепок. Так ведь?