Часть 8. Калинов мост

      Василиса спала тревожно, то и дело вздрагивая. Ей снился человек, с которым она столкнулась у магазина. Вдруг он протянул ей кольцо, будто делал предложение, на губах его играла улыбка, но губы продолжали растягиваться, пока не превратились в оскал, сам он постепенно превратился в графа Дракулу. Его худые, иссохшие руки с пигментными пятнами тянулись к ней. Она пыталась отмахнуться, но выходило неловко. Движения казались липкими и вязкими, словно в них вовсе не было сил. Постепенно накатывала паника.       — Ох, проснись, проснись, девонька, — причитая, тряс за плечи Кузьма, — зенки, зенки открой. Чаво деится-то, — наконец девушка, тяжело дыша, открыла глаза и посмотрела на домового удивлённо.       — Стало быть, Навь решила прибрать тебя, красавица. Вядать, пора тебе тапереча до самого Кощею путь держать и расставить все точки над «i», так сказать.       Дыхание Василисы постепенно выровнялось.       — Знаешь, Кузьма, что-то у меня пропало желание идти к этому супостату. А вдруг у него плохое настроение будет, и всё, была Васька, а станет лягушка премудрая.       — Типун тебе на язык. С чаво ты это взяла? — густые брови домового от удивления приподнялись.       — А с того, что вон их сколько на болоте. Тут явно сексизмом попахивает.       — Чаво? Каким это таким сехсизмом? Болезнь, чёль, какая срамная? Тады не, зеркало енто. — Прочитав на лице недопонимание, Кузьма пояснил:       — Нечё пыриться было в зеркало волшебное, говорю. Ну, раз тапереча до дому пёхать нет жалания, то оставайся. Сосватаем тебя за молодца какого. Вона, за кузнеца Фёдора пойдёшь? Ох и силён парень: подковы ручищами гнёт, пальцами гвозди в узел завязывает.       Василиса вдруг представила, как он её легонько похлопывает по плечу, а она по пояс в землю входит, или целует и надувает её, как воздушный шарик.       — Скажешь тоже — замуж! — фыркая, поднялась с постели девушка и пошла умываться.       — А далеко ли до Кощея? — резко повернулась она к домовому, вспомнив самое главное.       — Далече аль близко — то не суть. Тута как тропа пожелает. Кого петляет, кому-то прямёхонько путь кажет.       — А-а, ну, это я уже поняла. Своенравная она у вас, — протянула девушка, вспоминая предыдущие прогулки.       — Ну шо, печь пироги на дорожку-то? — и принялся закатывать рукава.       — Пеки! Чего уж там, — махнула девушка рукой. — Тем более разобраться надо во всём, а в первую очередь — зачем он меня заманил сюда.       Когда на столе запыхтел самовар, а из заварника запахло свежезаваренной душистой мелиссой, в дом вошла хозяйка. Ядвига Йоганновна поставила на лавку берестяной короб, стряхнула с платка дождевые капли и не сразу посмотрела на Василису. Сначала подбросила полено в печь, поправила заслонку, будто оттягивая разговор.       — Чуешь? — наконец спросила она, не оборачиваясь.       — Мелиссу? — ответила Василиса.       — Не её, — хмыкнула Яга. — Время. — Она села напротив, налила себе и внучке чаю, но к своей кружке не притронулась. Мысли её и тревоги летали где-то за пределами мира.       — Что-то случилось? — не выдержав молчания, первая спросила Василиса.       — Случилось, и случилось это давно, — вздохнув, начала Яга, скрестив пальцы, — когда люди стали забывать свои корни, усыхают они. Про нынешнее поколение я даже начинать не хочу. Чую, беда будет.       Григорич, который в руках держал планшет, тут же его спрятал за спину и опустил голову, буркнул:       — Прогресс, никуда не деться, пальцем ить не заткнёшь.       — В печь его, и за слово взяться, — с иронией посмотрела на домового Яга.       Василиса заглянула ей в глаза, в них она увидела вековую мудрость поколений и, вздохнув, сказала:       — Мне пора, да? Кузьма уже сказал, пирогов обещал напечь в дорогу.       Взгляд хозяйки был старым, как корни под избой, и ясный, как утренний иней. Слово упало тяжело, будто камень в колодец: — Верно!       — Но как я попаду туда? — тихо спросила Василиса. — Как я понимаю, это мир мёртвых. — От слова «мёртвые» её слегка передёрнуло. Есть ли путь в него живым? Скорее всего, да, ведь Иван как-то туда ходил. Разве она не его дочь?!       — Лес проводит, — ответила Яга. — И запомни, Кощей не всегда был злом. Да и зло — это понятие людское. — Она наклонилась ближе, понизив голос: — Между мирами трещина стала ещё больше. Ты ведь её чувствуешь, верно?       Василиса кивнула. Последние ночи были тревожны — сны обрывались, будто кто-то дёргал нить, что вполне могло быть следствием.       — Это не сказка ломается, — продолжила Яга. — То тьма наружу лезет. Кощей больше не может быть тем, кем его сотворили, но и сам не знает, кем ему быть. Если его не остановить, то Явь и Навь потеряют границу и мир растворится.       — А разве я могу это остановить? — спросила с недоверием девушка. Её всегда умиляли эти клише в фильмах, с избранностью и прочей хурмой. Вот и сейчас ей трудно было поверить, а ещё труднее принять это.       Яга усмехнулась: — Мир выбрал тебя, он и подсказку даст. — Она поднялась, подошла к окну, где туман цеплялся за стекло. — Запомни, Василиса: не всякое зло — зло по выбору, и не всякая любовь — награда. — Она заглянула в короб и достала маленький узелок. — Эта родимая земля. Бери, пригодится. И ещё: не смотри на него, как на мёртвого, смотри, как на живого.       — А если он меня не пустит?       Яга фыркнула: — Пустит. Зеркало же послал, значит, просветы всё же были.       Самовар тихо вздохнул, будто соглашаясь.       — Я думала, что мать и отец как-то придут и помогут, всё же дорогу знают.       — Так не могуть оне, — вставил Кузьма. — Мир тот цепью держит, ух, как крепко. Условия таки были, коды тебя спасали.       — Ступай на рассвете, — сказала Яга. — Пока мир ещё помнит, каким был. Такие, как ты, не остаются, они переходят.       Василиса вздохнула. Сердце билось ровно, но страх подтачивал изнутри. В глазах Ядвиги мелькнуло что-то тёплое. Ей самой не хотелось прощаться с внучкой.       Василиса вышла на крыльцо, когда утро не решило ещё, быть ему днём или остаться туманом. Трава лежала мокрая, холодная, как будто земля только что вздохнула после долгого сна. Изба за спиной стояла тихонько, затаив дыхание. Василиса сделала шаг, остановилась, чтобы взглянуть в последний раз и запечатлеть в памяти. На крыльцо вышел Кузьма с тоской в глазах, чуть заметно улыбнулся и помахал.       Дом Бабы Яги был таким, каким и запоминаются места, из которых уходят навсегда: простым, тёплым, чуть кривым, но живым. Из трубы струился тонкий ленивый домашний дымок. Где-то внутри скоро запыхтит самовар, а травы отдадут свои запахи.       «Вернусь ли я? А хотела бы вернуться?» — подумала она и не нашла ответа. И это было страшнее любого «нет». Она вдруг ясно поняла: назад возвращаются те, кто идёт за чем-то, а она шла, чтобы уйти. Нет, чтобы вернуться домой. Василиса сжала узелок с землёй, и в этот миг избушка едва заметно скрипнула, словно поворачивая к ней лицо.       — Встань к лесу передом, а ко мне задом, — крикнула и подняла правую руку. Слова, произнесённые наоборот, были словами прощания. Изба послушно проскрипела и отвернулась дверью к лесу. Хотя… здесь кругом лес.       — Береги себя, — кто-то шепнул, то ли ветер, то ли изба, то ли домовой, который заботливо сложил пирожки в холщовый мешочек и положил в рюкзак.       Василиса вздохнула и бросила перед собой навигатор. Она шагнула, и тропа под ногами сразу изменилась: стала темнее, будто знала, куда ведёт. Когда она обернулась ещё раз, избы уже было не видно. Только густой и насторожившийся лес.       А ещё ощущалось, что где-то очень далеко, за пределами слуха, что-то древнее и одинокое подняло голову. Василиса шла, стараясь не торопиться, и каждый шаг отдавался мягким шорохом, будто земля пробовала её вес прежде чем позволить идти дальше. Казалось, что за ней кто-то наблюдает.       Лес был готов помочь, но и без испытания его не пройти. Сначала он тихо присматривался из-под ветвей, из тени между стволами. Потом тропа вежливо сдвинулась, корни под ногами разошлись, мох стал плотнее, воздух гуще. И тут раздался характерный треск сухих веток.       — Что, р-решила пойти без меня? — раздался утвердительный вопрос знакомым мурчащим голосом откуда-то сверху.       Василиса вздрогнула и задрала голову. С ветки на неё смотрел Баюн, в глазах которого отражалось слишком много неба для обычного зверя. Он спрыгнул и задрал хвост, очерчивая по воздуху плавную дугу, будто писал невидимые знаки.       — Ты? — выдохнула Василиса и улыбнулась с облегчением.       — А ты сомневалась? — кивнул кот, усаживаясь прямо посреди тропы.       — И что… ты пойдёшь со мной? — с какой-то затаённой надеждой спросила Василиса.       Баюн прищурился: — Обещал же. Пр-р-овожу до самой границы Нави. Дальше — не моё и лучше нос не совать.       — А я считала, что избушка стоит прямо на границе Нави и Яви, — проявила девушка осведомлённость.       — Стояла, когда-то. Хотелось бы всё вернуть на свои места. Твой батя, чтобы попасть в мир мёртвых, какое-то время жил у нас. Без этого ну никак не пройти.       — Так вот почему я…       — Именно! Это не просто изба, это переход, — Он поднялся и пошёл рядом, не глядя под лапы, дорога сама стелилась перед ним.       Лес отзывался на его мурчание как добрый и старый друг. Ветви над тропой сомкнулись плотнее, отсекая свет, но не давя. Шаги Василисы стали тише, будто мир учил её идти иначе. Где-то в глубине скрипнуло дерево, словно старик, меняющий позу.       — Боишься? — спросил Баюн, не глядя на неё.       — Есть немного, — честно ответила она.       — Значит, идём правильно, — хмыкнул кот и остановился, посмотрел прямо в чащу, и та отступила ровно настолько, чтобы тропа стала видимой. Мячик уверено катился впереди.       — А как давно образовалась трещина? — решила продолжить Васька расспросы, чтобы отвлечься.       — Главное не когда, а как всё исправить. А вообще, с того момента, как Марья взглянула в зеркало.       — Опять это зеркало. А может, это… — девушка изобразила движение, словно бьёт чем-то, — бахнуть чем-нибудь посильнее и разбить?       — Обязательно бахнем, и не раз, весь мир в труху, но потом, — с улыбкой чешира произнёс Баюн, но потом сделал серьёзную морду. — Шутка это. Забудь даже об этом. Зеркала бить, значит, беду притянуть.       — Беда и так уже здесь, — расстроенно произнесла Василиса, жалея, что замечательное предложение оказалось не таким уж замечательным.       — Слышишь? — тихо сказал Баюн и навострил уши. — Ты чувствуешь?       — Что?       — Тут не все нам рады, но пока никто не посмеет мешать. Лес настороже.       — Почему?       Кот усмехнулся уголком пасти: — Потому что ты — слово.       Опять эти загадки и многозначительные паузы. «Эх, слово, а лучше бы дело», — Василиса, как всегда, не стала спрашивать, что это значит, ведь запутается ещё больше. Многие знания — многие печали, а некоторые слова лучше осознать потом — всему своё время.       Они шли дальше, делая привалы, жуя пирожки, и с каждым шагом лес всё меньше был лесом и всё больше — порогом, как в доме, только порог слишком уж затянулся. А впереди, за туманом, их ждала граница, за которой даже сказки говорят шёпотом.       Лес постепенно редел, стволы становились искажёнными, тонкими, гладкими, местами почерневшими. Белёсый туман словно впитывал сумерки. Шаги стали совсем беззвучными, отчего Василиса остановилась, оглядываясь и прислушиваясь. Земля под ногами больше не отзывалась, как если бы в мире больше никого не осталось, даже Баюн замедлил ход.       — Тебе не кажется, что костерком пахнет? По-моему, тут кто-то что-то жжёт, — Василиса втянула воздух. — Туда, — указала рукой и сломя голову понеслась меж деревьев. То ли устала от неопределённости, то ли решила, что уже близко к цели, а может, всё вместе.       — Стой, дурёха! — успел выкрикнуть в спину кот. От резкого окрика Василиса застыла и обернулась на попутчика. — Река это, река, значит, мы ближе, чем кажется.       — Река? Какая река? — с недоверием посмотрела девушка на кота.       — Знамо какая. Смородина! Дальше — край, — сказал он негромко. — Слышишь?       Она прислушалась: все птицы умолкли, ветер не шевелил ни листика. Казалось, будто стоишь перед дверью, в которую вот-вот войдёшь. Она шагнула и перед ними открылась поляна: короткая, серебристая трава, выцветшая от лунного света, стелилась под ногами; посреди поляны тянулась речка и перекинутый простой деревянный узкий, тёмный мостик с разными перилами, словно вырезанные из тени. Воздух над ним словно дрожал, но дрожал как-то иначе. По краю росли кусты смородины, ягоды насыщенно алые, словно кровь.       — Это и есть граница? Смородина? — спросила Василиса, не отводя глаз от реки.       — Она самая, — кивнул Баюн. — Навь начинается не там, где мёртвые, а там, где всё помнят. — Он сел, аккуратно обвив хвост вокруг лап.       — И чего в ней страшного? Река как река, — пожала Василиса плечами.       — Шагнёшь вперёд — уже не так просто будет вернуться. Не потому, что нельзя, а потому, что не захочешь.       Василиса подошла ближе. У самого моста стало холоднее. В голове всплыли образы: Яги, Кузьмы, Лешего, Лиха, Кикиморы с детьми, Горыныча… Всё это было словно в другой жизни… и очень далеко.       — Я больше вас не увижу? — спросила она, не оборачиваясь.       Баюн не ответил сразу.       — Всё зависит от тебя, — сказал он наконец.       Он поднялся, сделал шаг вперёд и остановился. Лапа зависла в воздухе, дальше для него не существовало опоры: — Мне туда нельзя, — спокойно сказал он. — Мой путь закончился здесь. — Он внимательно посмотрел на Василису. — Дальше ты пойдёшь одна. Но знай: если за спиной станет слишком тихо — значит, ты на верном пути.       Василиса кивнула. Навигатор подпрыгнул, изменил цвет и откатился к коту, его миссия завершена. Сердце ускоренно забилось, будто уже приняло решение раньше неё: — Я должна умереть?       Баюн промолчал, и это молчание стало ответом. Она неуверенно сделала шаг, ещё один, но вдруг какая-то невидимая сила отбросила её назад. Тело едва не придавило кота, но достаточно мягко повалилось в придорожную траву и дух её словно отслоился от тела.       — Что за навки-конавки, — выругался Баюн, не ожидая такого поворота, иначе предупредил девушку заранее. По призрачной прежде стене всполохами пробегали молнии.       — Укуси меня блоха, давай же, Василиса, очнись! — бубня себе под нос кот навис над девушкой, но та не подавала признаков жизни. — Да что с тобой? — он похлопал по щекам лапами, постарался оттянуть веко, опустил голову на грудь и навострил ухо — тихо — сердцебиения нет. — Эх, чую жизнь утекает, — и тут он начал мурчать постепенно добавляя громкости. Он верил, что его кошачий мотив заведёт любое сердце. Так и вышло, ритм мурчание совпал с биение сердца.       — Ох, египетская сила, — девушка с трудом открыла глаза и села, помотав головой и сглотнув слюну, посмотрела на кота. — Что это было?       — Током тебя шибанула, судя по всему, — кот состроил умильную рожицу, мол, сам не приделах.       — Это как? — поднимаясь и отряхиваясь Василиса принялась приглаживать вставшие дыбом волосы.       — Ну, как-как, видимо кроссовки подсуропили, — Баюн опустил глаза к обуви.       — Не поняла. Причём тут кроссовки?       — Мост должен почувствовать тебя. Хотя… скорее всего, не хочет, чтобы по нему в обувке топтались.       — Серьёзно? И ты знал?       — Не знал! — кот отвёл глаза, но «мог предположить» — читалось невысказанное. — Но теперь точно знаю!       — Может, мне ещё и раздеться?       — Ну-у, это уже по собственному желанию, — вставил кот.       Девушка сняла кроссовки и посмотрела на кота, как бы спрашивая о носках. «Босые стопы, чего непонятного», — прочитала она в его укоризненном взгляде, а после вытянув руку вперед, боязливо шагнула. Стены не было.       Мир по ту сторону границы мягко сомкнулся, как вода вокруг брошенного камня. Василиса тяжело вздохнула и коснулась перил, ощутив приятное тепло и фактуру дерева.       — Пропусти меня, Смородина, — мысленно попросила и сделала первый шаг по мосту.       Имя отозвалось рябью, и река вспыхнула алым цветом. Огонь стелился по воде, но не касался моста. С каждым шагом Василисы пламя становилось ярче, живее, будто река испытывала на смелость.       Мост постепенно начал раскаляться до бела, будто под ногами не дерево, а металл. Жар коснулся ног, будто она стояла на разогретой сковородке. Ещё чуть-чуть, и она пустится в пляс. Мысль, чем это не ад вместе с чертями и их котлами, заставила её вздрогнуть и сильнее вцепиться в перила. Плоть всё-таки живая, и все эти изменения вполне себе неприятно ощущаются организмом, а она не йог, чтобы стойко такое переносить.       «Кстати, а где души?» — внезапная мысль посетила её. Она закрутила головой, но никого не увидела, на мосту она стояла одна. Ну, и слава всем, кто есть, ещё общения с призраками не хватало для полного счастья, и так каждый шаг давался с трудом. Казалось бы, взять да пробежать по нему, и всё! Но в этом и заключался переход по мосту — пробежать не получится, путь просто удлинится.       Воздух казался плотнее, не тяжёлым, не вязким, как клей, место словно решало, позволить ли ей идти дальше. Василиса остановилась, сама не понимая почему. «Возьми землицы родной, она пригодится», — слова Ядвиги как наяву всплыли сами собой, — «А почему бы и нет» — она резко сняла рюкзак, вынула маленький узелок и развязала его.       — Прими в дар землю русскую, — и сыпанула от души на Калинов мост. Он зашипел, словно на раскалённую плиту плеснули холодной воды. Когда пар рассеялся, она почувствовала облегчение, даже сердце перестало бухать в груди словно кузнечный молот. В центре моста стояла Яга, она махнула платочком.       «Вот же работка», — подумалось, и страх начал испаряться. Василиса поняла, что спешить больше некуда, а чему быть — того не миновать.       В эти самые секунды идти стало легче, с ног словно сняли оковы. Навь приняла Василису с вдохом, всю, без остатка. Звуки постепенно пропадали, словно отдалялись: сначала пропал шелест одежды, потом дыхание стало неслышным, и лишь шаги какое-то время существовали, а потом и они растворились. Осталась тишина, которая ощущалась незримым присутствием за спиной. Василиса вдруг ясно поняла: здесь, в Нави, — нет времени.       Мысли стали прозрачнее, не осталось воспоминаний, ушла тревожность, они просто находились рядом, как вещи, аккуратно сложенные на полке. Ничто не тянуло назад, и от этого стало по-настоящему страшно.