Часть 9. Навь

      Навь распахнула свои объятия, словно ворота, из которых уже не возвращаются прежними. Воздух казался неподвижным, а время забыло сделать следующий шаг. Цвета потускнели, будто смотришь сквозь закопчённое стекло. Тишина была осязаемой и давила на слух, в этой тишине создавалось ощущение, что за ней наблюдают отовсюду сразу.       Василиса шагнула с моста на твёрдую почву и обернулась, река моментально погасла, как будто и вовсе не превращалась в огненный поток, пропал и мост, словно его вовсе не существовало. Тьма дрогнула, и в ней вспыхнул маленькие огонёк, едва мерцающий, от которого щемило в груди, но уже дающий надежду. Это был свет в конце туннеля, на который хочется идти несмотря ни на что.       Тут, за мостом, не существовало пустоты, а командовала глубина иного бытия. Пространство текло медленной рекой, и в этом потоке двигались прозрачные силуэты. Их было бесчисленное множество, каждый шёл в своём неведомом направлении.       Перейдя мост, Василиса словно прозрела. Вот они — души. От них не исходило ни стонов, ни звуков, ни слёз, ни мольб, как она изначально себе представляла. Одни проходили не оглядываясь, другие несли с собой отблески жизни: тихую радость, незажившую боль, недосказанные слова. Это чувствовалось в отблесках, что вспыхивали и гасли, как отражения в тёмной воде. Навь не судила, она принимала всех, и от всего этого становилось спокойно.       Нескончаемый поток уносил души в даль, где исчезали имена и стирались образы. Некоторые души задерживались, в растерянности вертели головами; возможно, что-то или кого-то искали. Они тянулись к обрывкам памяти, к тому, что не отпускало: к дому, к голосу, к теплу чужой руки. Их тени становились тяжелее, темнее, и Навь вокруг них сгущалась, как бы успокаивая.       Василиса стояла среди этого движения, поток огибал её со всех сторон, как вода камень. Иногда она ловила на себе удивлённые взгляды: живой человек, прошедший грань, но вопросов так и не последовало. В этой бесконечной «реке душ» она не понимала, куда ей двигаться дальше: идти туда, куда все, или искать другой путь. Она глубоко вдохнула и сделала шаг вперёд по направлению потока, туда, где мир мёртвых продолжал жить своей тихой и непонятной для живых жизнью.       Внезапно поток дрогнул, как будто кто-то запнулся в этом вечном движении. Среди движущихся силуэтов показалась невысокая фигура плотнее остальных. Она шла медленно, осторожно, будто боялась сделать лишний шаг. Василиса обратила на неё внимание, и сердце на секунду остановилось, а потом сжалось.       — Баба Нина… — слова невольно сорвались с губ. — Да как же это?!       При жизни это была добрая и весёлая старушка, соседка её родителей. Вечно ходила в тёплом платке, от неё пахло печёными яблоками и каким-то травяным чаем с чабрецом. А когда видела Василису, всегда угощала свежей сдобой, девочку даже удивляло, как такое могло быть.       Душа остановилась и медленно повернула голову. Лицо было размытым, как отражение в воде, словно старая фотография, но глаза… глаза и улыбка были её.       — Пришло моё время, — тихо ответила баба Нина, словно боясь потревожить поток Нави, но слова её звучали живо, без грусти, просто констатируя факт. — А ты чего ж тут?.. — спросила с мягким упрёком. — Тебе ж сюда рановато. Хотя кто знает, когда чьё время.       Василиса шагнула ближе, и поток расступился, позволив нарушить своё течение.       — К Кощею вот иду, — ответила не задумываясь. — Вопросы к нему имеются, надо решить, найти консенсус, так сказать.       Душа тепло и даже как-то по-домашнему улыбнулась: — А я знала, — сказала она. — Ты всегда ходила между мирами и слышала больше, чем другие. — Она вздохнула, и вокруг стало светлее. — Не бойся Нави, она не злая, скорее строгая, но справедливая. Да и Властелина не бойся… А бойся забыть, зачем идёшь, ведь с каждым шагом память будет стираться. — Баба Нина по привычке теребила платочек в сухих старческих руках, как делала каждый раз, когда её видела Василиса. Словно они не встретились в странном месте при странных обстоятельствах, а как обычно перекидываются парой фраз по-соседски перед подъездом.       — А вам не страшно? — спросила девушка.       Старушка покачала головой: — Страшно было там, — она качнула головой в сторону Яви. — Когда не успел сказать главные слова, обнять всех, кто дорог, отпустить глупые обиды, простив, а здесь — тишина. Время перестаёт гнать и торопить. Да и ничего уже не болит, а это дорогого стоит! — душа улыбнулась, словно помолодев, морщины разгладились, и на глазах Василисы баба Нина превратилась в юную девушку: стан выпрямился, взгляд стал яснее, но прозрачность никуда не делась. — Я словно вернулась домой спустя много лет, и мне спокойно. — Она протянула руку, но не коснулась, хотя тепло всё равно удалось почувствовать. — Иди, Лисичка, свет у тебя правильный. Только помни: живые часто боятся смерти, а мёртвые больше всего боятся быть забытыми.       Душа бабушки Нины стала легче, прозрачнее и вновь втянулась в поток.       — Я не забуду… — тихо ответила Василиса.       — Смелее, и спасибо, что вспомнила, — напоследок услышала она, словно шелест листьев, голос. Старушка растворилась в общем движении, став частью навьей реки, а Василиса стояла, сжимая лямки рюкзака, и знала: пока есть память, смерть — не конец.       Она ещё долго смотрела в поток, ища глазами знакомые черты в проходящих силуэтах: выделяющие жесты, наклон головы, отблеск прежней улыбки. Ей казалось: вот сейчас, ещё мгновение, и она увидит кого-то ещё знакомого. Того, с кем делила дорогу, слово, молчание, но и боялась этого: ведь если он здесь, то его нет там… Но поток был слишком велик, души прибывали и прибывали. Они вливались в Навь бесконечным течением со всех сторон, из невидимых троп и распадающихся граней. Одни появлялись тихо, словно засыпали на ходу, другие резко, будто их вырвали из мира живых внезапно, без прощания; в этих душах дрожал страх, они цеплялись за жизнь, суетились.       Чем дольше она находилась в потоке, тем быстрее он начинал менять её сознание. В голове всплывали обрывки чужих жизней: несказанные слова, чужие лица, прощальные взгляды, желания. Они скользили рядом, но, не принадлежа ей, стремились быть замеченными, врезаться в память. Василиса сжала ладони и закусила губу, заставляя себя дышать ровно и не обращать внимания.       — Я не могу… — прошептала она одними губами. — Простите, но я не могу ничем вам помочь.       И тогда Навь отозвалась. Туман впереди сгустился, изгибаясь в подобие дороги. Поток душ начал расступаться, оставляя узкий проход для той, кто ещё в силах вернуться. Василиса сделала вечный, неумолимый, как само время, шаг. Поток не исчез, а двигался параллельно. Она больше не старалась искать знакомые лица, просто несла их в памяти, образами, любимыми у самого сердца. А где-то впереди, в самой глубине Нави, дрогнула тьма, как будто кто-то почувствовал частицу Яви.       Постепенно поток стал редеть. Души уходили вперёд и вниз, в глубь, туда, где тени истончались, а очертания теряли форму, превращаясь в единую туманную массу. Осталось лишь движение и дыхание, которое вот-вот закончится.       Постепенно мысли отступали, сохранилось лишь ощущение на коже: память постепенно таяла, как кусок рафинада в горячем чае. Обычно те, кто доходил досюда, больше ничего не хотели, не искали и не ждали. Навь принимала их полностью, без имени и без прошлого. Это был не конец, всего лишь возвращение. Только сейчас она поняла, что имела в виду бабушка Нина. Я дома! Душа вернулась домой. Только живые идут не за покоем — они идут за смыслом.       Она остановилась. Если сделает ещё шаг, то совсем забудет, зачем пришла. Живые не могут идти туда, где исчезает «я». Там нет страха и нет выбора, а ей нужен был выбор. Но внутри постепенно просыпалось любопытство, что же происходит дальше и как проходит суд, и есть ли он вообще, но идти с душами — значит, остаться здесь навсегда. У неё свой путь, своя цель, цель — найти зеркало и вернуться домой.       Василиса сделала шаг с тропы, и тьма впереди сгустилась, стала плотнее, прогибалась, но не пускала дальше, будто не желая отпускать без спроса. Воздух похолодел, тишина стала колючей и внимательной.       — Сбилась с пути? — раздался негромкий, но низкий голос позади. Он звучал без эха, словно звук, минуя все законы физики, сразу появлялся в голове.       Василиса вздрогнула от неожиданности и обернулась. У края тропы стояло высокое худое, как шпала, сотканное из сумерек существо, фигура никак не вязалось с голосом. Лица не рассмотреть, оно всё время ускользало, менялось, будто каждый видел в нём своё. «Словно пятна Роршаха» — всплыло неожиданно в голове Василисы. В глазах мягкий тусклый свет, похожий на мерцание углей под пеплом.       «Навий проводник или смотритель, а может, даже сам Харон», — почему-то окрестила его Василиса, и дрожь мурашками прошла по позвоночнику. Сейчас он схватит её за шиворот и вытолкнет за грань.       — Ты живая, тебе здесь не место, — сказал он, констатируя. — Хм, и как же мост пропустил тебя? — фигура сделал движение, словно приложило руку к подбородку.       — Земля родимая помогла, — честно ответила Василиса, почему-то ей отчаянно не хотелось врать, ещё больше усугубляя сложившуюся ситуацию. Она отчётливо чувствовала силу от этого существа и прекрасно понимала, что только от его воли зависит её пребывание здесь.       — Ядвига, значит? — долговязый взглянул поверх её рыжих волос, и от его холодного взгляда внутри всё покрылось льдом. — Всё ещё помогает, значит, — пробубнил себе под нос тихо, но девушка всё равно услышала. Показалось, что фигура вздохнула: — Всё ещё надеется наладить, значит.       Василиса лишь кивнула, понимая, что, скорее, идёт внутренний монолог, и чтобы как-то привлечь внимание, выпалила на одном дыхании: — А мне нужно к Кощею, вот.       Проводник наклонил голову, прислушиваясь не к словам, а к тому, зачем они сказаны: — Многие приходили, и многие так же говорили, — произнёс он ровным голосом. — Но не многие доходят. Ты знаешь цену? Возврата не будет.       — Знаю, — сказала она. — Но всё равно пойду. Не я первая, и не я последняя.       — То, что не первая, — это факт, а вот что не последняя — сомневаюсь, — фигура покачала головой.       Навь вокруг дрогнула. Проводник медленно протянул руку, но не коснулся: — Тогда смотри и запоминай, — сказал он. — Навь не любит, когда её уносят с собой, следуй за мной. — Он шагнул вперёд, и тьма расступилась. Там, где он проходил, проступила дорога. — Не приближайся и не говори с душами, — добавил он. — Иначе трудно будет идти. Всех пожалеть не в твоей власти и силах.       Василиса кивнула и пошла следом. Иногда ей казалось, что проводник то исчезает, то появляется. Он не оглядывался, но знал, что она идёт за ним.       — Я могу спросить, кто ты? — не выдержав молчаливого похода, обратилась к нему девушка. — Харон?       Проводник остановился: — Я тот, кто возвращает, если можно, — ответил он, оглянувшись на неё, но посмотрев как на пустое место. — И не держит, если нельзя. Имени у меня нет и быть не должно, — он снова двинулся. — Это вам, живым, нужны имена, а нам важна суть. Имя здесь — якорь.       Впереди тьма начала сгущаться и принимать причудливые очертания.       — Дальше пойдёшь одна, — сказал проводник, не оборачиваясь, и встал как вкопанный. — Там начинается воля царя мёртвых, Навь больше не вмешивается. — Проводник испарился, будто его и не было.       «Спасибо и на этом. И хорошо, что без всяких спецэффектов в виде громких хлопков, грома и молний, обстановка и без этого гнетущая», — подумала она, и тьма расступилась неожиданно, будто отодвинули занавес. Но вместо мрака Василиса увидела яркий тёплый живой свет, отчего прищурилась и даже пару раз ущипнула себя. Словно территория Нави вовсе закончилась.       Посреди пустоты росло роскошное дерево, на него падал сумеречный свет, как в разрыве грозовых облаков в ясный день. Но и само дерево излучало свет и, казалось, сияет ярче солнца. Земля под ним хоть и была светлой и виделась почти явно, принимая корни дерева, всё же ощущалась нематериальной. Листья дышали насыщенным зелёным цветом, а плоды наливались таким золотом, от одного взгляда на которое становилось тепло, как в детстве от прикосновения мамы. Василиса остановилась, что-то во всём этом настораживало и выглядело неправильным.       «Дерево познания», — пронеслось в голове, мозг после нахождения в потоке душ и простоя лихорадочно анализировал получаемую информацию. Хотя место это мало смахивало на Эдем, будем честны — вовсе не смахивало. Яблоки висели низко, словно сами просились в ладонь. От них исходил запах чего-то знакомого, ассоциируясь с домом, свежим хлебом, солнечным утром, запахом самой жизни. «Нет! Молодильные яблоки», — эти мысли были ближе к правде.       — Доверься мне, — словно что-то прошептало в голове Василисы, когда она пристально разглядывала дерево. — Я открою тебе тайну сотворения мира. Я не зло, я — выбор. Сорви яблоко, и Навь отпустит, укажет дорогу в Явь, залечит страхи, сделает жизнь тёплой и привычной.       Девушка невольно сделала шаг, протягивая руку к зрелому плоду, который так манил. На миг всё замерло, словно предвкушая, находясь в шатком равновесии, в следующую секунду изнутри окатил холод, смывая липкое наваждение. Василиса вспомнила бабушку Нину, поток душ, слова навьего проводника, родных, близких и всё, что с ней произошло.       — Нет… — прошептала она, отдёргивая руку. — Если ты эдемское дерево, то те двое, что поддались искушению, плохо закончили, а если ты молодильное дерево, то лежать мне здесь, агукая и пачкая пелёнки, до второго пришествия. Так что — нет!       И в тот же миг с яблоней произошли метаморфозы: ствол потемнел, листья осыпались пеплом, плоды скукожились и почернели, земля под корнями растрескалась, показывая пустоту.       — У-умница-а, — раздался сухой древний, как само время, шелест, мало походивший на голос человека, а скорее напоминающий что-то бесплотное, как дыхание земли. — Не все-е заходят так далеко, и не все-е могут отказаться от ве-ечности, — продолжал шелестеть голос.       Василисе показалось, что она увидела необычного змея, который сползал по стволу на землю, сливаясь с ним и растворяясь в корнях волшебного дерева.       В следующую секунду свет дрогнул, потом разом включили множество софитов и стало больно смотреть. Василиса отвернулась, но любопытство победило, и сквозь приоткрытые веки увидела, как между перекрученных корней появляется грубо выкованная клетка с неё ростом. В ней сидела птица необыкновенной красоты. Её перья напоминали цвет остывающей лавы, под чёрным слоем перьев блуждал огонь, но даже в тлеющем виде она была прекрасна.       — Кто же тебя сюда посадил? — Василиса приблизилась, но ответа не последовало. Она обошла клетку, но ни замка, ни дверцы не увидела — это было что-то цельное.       — Может, ты хочешь пить? — она сняла рюкзак и вытащила фляжку с водой.       Жар-птица подняла на неё глаза, в которых читалась мольба о помощи. Да, сейчас с полной уверенностью можно было сказать, что это была жар-птица. Каждая попытка взмаха крыльев которой отдавалась глухой тоской.       — Прости, пока всё, чем могу помочь, — прошептала Василиса, сама не зная кому, и просунула руку с фляжкой через прутья. Птица вытянула шею и, открыв клюв, принялась жадно глотать воду. — И как же тебя освободить? — продолжала вслух размышлять Василиса. — Мда, это тебе не загадка у Змея Горыныча, тут всё литое, без дырочек и потайных рычажков, — она ещё раз обошла клетку, подергивая прутья и приглядываясь к неровностям.       Увлечённая процессом, не сразу обратила внимание на рюкзак, стоявший рядом. В нём что-то шевелилось и словно просилось наружу. Василиса с недоверием посмотрела, ощущая, как мурашки ползут по спине. В нём вроде ничего такого не было, не оставшийся же пирожок обрёл интеллект и рвётся отомстить за собратьев, но всё же стоило проявить осторожность.       Васька тихонько подтолкнула рюкзак ногой, помогая ему завалиться, и из него выкатился подаренный уголёк. Он словно живой слегка подпрыгивал и мерцал. Девушка с настороженностью подошла и хотела наступить на него, но тот словно колобок выкатывался из-под подошвы, не даваясь. Тогда она наклонилась и одним пальцем дотронулась до него: а вдруг горячий, вспыхнет и развеется пеплом по Нави, обидно будет, можно сказать, совсем у цели, а тут такой конфуз. Но на удивление живой уголёк сам подался к ней, оказавшись тёплым и совсем не злым. Василиса ещё не понимала, чем он может ей помочь, но чего только в сказках не бывает, так что попытка не пытка, и вновь просунула руки сквозь решётку, положила «живительный огонёк» на птицу и…       Птица встрепенулась, начала ещё быстрее тлеть, превращаясь в золу. От этой метаморфозы Василиса сильно перепугалась и отступила с мыслями: что же она наделала? Превратила мифическую птицу в птицу-гриль, ведь хотела только помочь, а вышло… И когда от неё остался лишь пепел, клетка на глазах издала характерный треск и рассыпалась, словно давно ждала именно этого момента.       «Я всё испортила», — билась мысль в голове как волны о скалы.       — Ты всё правильно сделала, не кори себя, — послышался благодарный голос, не человеческий, но всё же живой, с интонациями. Из пепла появилась обновлённая птица в красном, как огонь, оперенье. — Я — Феникс. — Жар-птица демонстративно расправила крылья, позволяя любоваться собой. — А ты освободила меня от оков!       Свет от оперенья стал чистым и ясным. Тьма застонала, отступила, будто обожглась, и дерево приобрело прежний яркий контрастный желанный вид. Птица наклонила голову и коснулась спасительницы крылом. Василису будто накрыли пуховым одеялом, нежным и невесомым, и все тревоги ушли.       — И кто же посмел посадить тебя в клетку? — смотря прямо в глаза птице и совсем осмелев, спросила она.       — Думаю, ты и сама знаешь. Пока я была свободной, Навь не рассыпалась, а Кощей оставался связанным с этим миром. Он смотрел на живых через мой огонь. Ему было невыгодно моё обновление, и он заманил меня яблоками, а потом пришла ты. А ведь ты спасла не только меня, но и наш мир, как бы это пафосно ни звучало, — жар-птица обвела крылом пространство вокруг.       — Так это не я, — постаралась откреститься Василиса от такой чести, краснея. — Это уголёк, подарок Змея Горыныча.       — Хах, старый Змей! — вздохнула птица. — Он ведь когда-то служил на мосту и был отличным стражем. Неужто отец тебе не рассказывал, как бился с ним за право пройти по мосту? — Василиса помотала головой. Ей нравилось общение с этим мудрым существом, ей казалось, что они давно знакомы. Никакого зазнайства или снисхождения не было, просто общение двух старых друзей. — Ты хотя бы знаешь, почему у него три головы?       — Ну-у-у, три дороги, триединство и тому подобное?       — А вот послушай. Когда-то Змей Горыныч был с одной головой. Умный, но ужасно сомневающийся. Однажды он так долго спорил сам с собой: лететь, ползти или вообще прилечь и подумать, — что Навь решила ему помочь. И когда Кощей призвал его на службу, вот там-то на мосту и появились сами собой ещё две головы.       Средняя осталась смелой и самой умной. Левая стала осторожной, но хитрой, а правая так и заделалась философствующей. Хотя Горыныч остался неисправимым спорщиком. Зато решения теперь принимают коллективно и почти никогда не жалеют. Ну, разве что чуть-чуть, да в работе они ему незаменимы. Одна голова — хорошо! А три — лучше! После разлома, правда, всё изменилось. — Птица к чему-то прислушалась, наклонив голову на бок и продолжила: — Но благодаря тебе процесс приостановился. Тебе надо закончить свой путь — всё должно вернуться на свои места.       — Может, тогда ты подскажешь, как мне добраться до Кощея? Сама хочу, чтобы всё поскорее закончилось благополучно, поверь.       — Ты идёшь верным путём, дочь Марьи. Больше не бойся — дорогу осилит идущий, и моё перо укажет тебе верный путь. А мне пора, столько всего надо исправить! — С этими словами она взмыла в серое небо, лишь перо плавно спланировало Василисе на подставленную ладонь, и прозвучали напутственные слова, едва различимые: — Ни пуха тебе, ни пера!