Часть 10. Щука

      Перо жар-птицы привело Василису к морю и в ту же секунду растаяло в воздухе.       Вода встретила тяжёлым дыханием, моментально сделалось душно. Волны лениво перекатывались словно усталые кони, сбрасывая на золотой песок клочья пены, гоняя туда-сюда небольшие обломки, морскую тину и водоросли. Над водой висел сизый туман, пахло йодом, солью, лежалыми водорослями и рыбным духом. Где-то вдали хрипло и сварливо кричали чайки, будто спорили друг с другом о чьей-то судьбе.       «Картина маслом: приплыли, — подумала Василиса. — От мёртвых душ к пляжу. А где же шезлонги, где спасатели в алых плавках с накачанными торсами или завалящее бунгало с улыбчивым барменом?».       Бунгало нашлось недалеко на пригорке, но оказалось перекошенной и почерневшей от ветров и времени лачугой. Крыша латана-перелатана, местами дранка, местами пучки соломы или тростника, дверь держится на честном слове — на одной ржавой петле. Возле завалинки лежало треснутое потемневшее корыто, выдолбленное из цельного куска дерева. Недалеко стоял старик: с подвёрнутыми штанами, по колено в воде, кожа его казалась тёмной и дублёной, руки, жилистые, хоть и дрожащие, упорно тянули невод. Спина согнута, море годами гнуло его вместе с сетью. В неводе билось что-то крупное и серебристое. Редкие солнечные лучи, попадая на чешую, ослепительно вспыхивали.       Странная мысль посетила голову Василисы: уж не в сказке ли она Пушкина? Но, подойдя ближе, убедилась, что в неводе отнюдь не золотая рыбка.       — Не губи… — донёсся тонкий, почти человеческий голос. — Отпусти меня, старче…       — Ох, свят, свят, свят. — Старик вздрогнул, перекрестился одной рукой, но другой продолжал крепко держать невод: — С голодухи, видать, мерещится. Не, не буду я тебе пущать, — хрипло отозвался он. — Коли без улову вертаюсь, баба моя мене всю плешь проест, совсем озверела. Три дня ужо пусто в пузе, кишки узлом завязались.       Щука в сетях блеснула глазом: — А я тебе службу сослужу… — умоляла она, — исполню любую просьбу…       — Ишь, невидаль — слу-у-ужбу, — старик покрутил рукой в воздухе, — а на шо мне она нужна? На хлебу не намажешь, да и, чай, не баре мы, — продолжал бурчать старик, подтягивая сеть. — Утробушка-то пуста, а из слов ушицы не сварить.       Из хибары донёсся визгливый бабий крик: — Эй, старый хрыч! Долго ты там будешь вошкаться?! Опять где прилёг и дрыхнешь? Так и знай, с пустыми руками явишься, я тя самого, паразита этакого, в море спихну, рыбам на корм! Мож, хоть крабы на тебя позарятся, развалина ты старая!       — Да пропади ты пропадом, баба клятая, шоб те икалось, — оскалился дед, продолжая тянуть невод.       Василиса стояла за спиной и смотрела на серое бурлящее недовольное море и на старика в обносках. Тот был так занят, что не замечал её, не обращал внимания на причитающую и бьющуюся в сетях щуку. Сердце сжалось в преддверии беды: сказка шла по иному сценарию, и точно не Александра Сергеевича. Девушка откашлялась, привлекая внимание, всё же старый человек, вдруг чего случится.       — Постой, дедушка, не спеши, — мягко обратилась она, всячески изображая дружелюбие.       Старик вздрогнул, но сеть не бросил, обернулся недовольно, подслеповато прищуриваясь: — Ох, спужала. Чаво надобно? — буркнул он недовольно в клочковатую бороду и свёл лохматые брови, разглядывая гостью в причудливом наряде. — Ты чьих будешь, леший меня разбери? Чё-та не видал я тебя тутава.       — Путница я, иду в царство… — но не успела Василиса договорить, как была грубо перебита:       — А-а-а, ну так, вона, ступай своей дорогой, путница-беспутница, а мене не мешай. Вишь, улов какой, знатная ушица будет!       Девушка не растерялась, ведь с подобными пожилыми частенько в магазинных очередях приходилось сталкиваться, и продолжила спокойно увещевать:       — Вижу, беда у тебя от нужды. Отпусти её, а я… — Вновь была перебита стариком:       — Белены объелась, с чаво эта? Отпусти…       Василиса присела у воды и вынула из рюкзака гребень с переливами перламутра. Он словно впитал в себя море, на зубьях играли отблески волн, — проведи им по волосам и услышишь пение сирен. Щука сразу замерла, море успокоилось.       — Это… Гребень глубин… Как он оказался у тебя? — прошептала рыба, но едва ли была услышана.       — Вот, возьми гребень и отпусти щуку — бартер, понимаешь? Я вам — вы мне, все довольны.       Старик нахмурился: — Ещё чаво удумала — бартер! — но глаз так и косился на жемчуга. — Ходют тут всякие, а потом ложки пропадают, понимаешь! Да и толку мне с этой красивости? Мы с неё сытыми с бабкой не будем.       — Так продашь, хватит и на рыбу, и на хлеб, на сети новые, бабке своей чего прикупишь, и ещё останется. Ну, а щуку съедите, и всё, голод опять вернётся.       Диалог постепенно налаживался, в глазах старика то и дело пробегал алчный огонёк. Василиса чувствовала: ещё немного, и дожмёт аргументами.       Из лачуги снова раздался сварливый голос: — Слышу, шепчешься там! Опять, небось, с морскими чертями сговариваешься, ирод проклятый?!       Старик посмотрел на дверь, потом на гребень, потом на щуку, что продолжала бить хвостом и открывать рот, глотая воздух. Руки его задрожали сильнее: — А чаво я ентой скажу? — кивнул он на дом.       — Скажешь, что вот это и выловил. Может, корабль проплывал, купчиха какая в воду обронила, а волна принесла.       — Хм, а не обманешь, языкастая? — с сомнением спросил дед, почёсывая в затылке свободной рукой.       Василиса постаралась искренне улыбнуться: — Я не лгу тем, кто не губит напрасно. Бери, пока предлагаю.       Старик медленно распутал сеть. Щука скользнула в море, плеснула хвостом и, перед тем как исчезнуть в пучине вод, взглянула с благодарностью на Василису.       Дедок аккуратно взял гребень, будто боялся, что тот растает или сломается. В этот миг из лачуги выскочила сухая сгорбленная старуха, с глазами острыми, как рыбьи кости.       — Рыбу поймал, пенёк трухлявый, али опять с пустым животом спать будем? Толку от тебя, как от козла молока… — заорала старуха и со всей своей невеликой прытью двинулась на старика с кулаками, но, увидев постороннюю, застыла: — А это есчо хто? — Старуха пялилась во все глаза, не понимая, кто перед ней: одёжа уж слишком мудрёная, заморская.       — Слы-ы-ышь, старый, сто лет в обед — а всё туда же, рыбам на смех. Она ж в правнучки тебе годится, а ты давно ужо сухостой…       — Зря вы так! — вставила Василиса.       — Дык, ента, идёт вот… своей дорогою, значится, — наконец вмешался старик, постаравшись сменить тему, пока совсем уж во всех грехах не обвинили; ткнул под нос старухе улов: — Вот шо я сёдня поймал, — и протянул гребень.       Бабка осеклась, глаза округлились, жадно блеснули: — Это ж… — прошептала она уже другим голосом, — и корыто новое купим, и дом починим…       — Да! Да! И владычицей морской сделаетесь…       — А шо! Может быть, и сделаюсь. Раз морской царь такую вещь мне за труды и терпение послал.       — Ага, именно вам, — с сарказмом сказала девушка.       — Да я… — хотел вставить дед, но тут старуха так зыркнула, что он прикрыл рот рукой и заткнулся. — Молчу! Молчу!       — И как ты с ней живёшь? — хмыкнула Лиса, покачав головой. — Если когда-нибудь поймаешь золотую рыбку, то лучше просто отпусти и ничего не проси, всё равно дело закончится у разбитого корыта. — И, кивнув в сторону завалинки, развернулась и ушла, не попрощавшись.       Спрашивать у этих двоих путь к Кощею она посчитала бессмысленным. Не дожидаясь развязки, пошла вдоль берега туда, где ждали новые встречи и старая, как мир, правда: не всякую беду можно решить силой, но почти любую — выбором.       Василиса шла босиком по мокрому песку, волны ласково омывали ступни, как вдруг вода позади дрогнула, будто кто-то выдохнул. Пена забурлила, собралась в круг, и из глубины поднялась красивая девушка. Волосы — цвета мокрого серебра, кожа как лунный свет, а глаза — те самые, что недавно смотрели из сетей.       Русалка улыбнулась и заговорила: — Как тебя зовут и почему ты мне помогла?       — Василисой назвали, а о помощи ты сама попросила, ты же и есть та самая… — девушка пожала плечами. — Будь на твоём месте другой, тоже помогла бы. А ещё вспомнила рассказ одного водяного.       — Вольдемар?! — Серебряные брови морской девы удивлённо приподнялись, и вздох вырвался из груди. — Из-за разлома мы больше не можем видеться, а гребень — мой подарок ему. Раз он его отдал, значит, с ним что-то случилось. — От осознания она прикрыла рот ладонью.       — Нет-нет, — Василиса постаралась развеять опасения. — Он просто запутался в сетях, вот как ты, а я помогла. У меня это своего рода традиция уже.       — Ты прям служба спасения, — что-то ревнивое промелькнуло в голосе. — В благодарность за спасение я могу исполнить любое твоё желание, в пределах разумного, конечно.       — Всё, чего хочу, это… — начала девушка, но была прервана.       — Но я знаю, что тебе, Василиса, сейчас нужнее, — русалка пристально смотрела на девушку.       Лиса же мечтала вернуться домой, в ту самую новогоднюю ночь, и не получать никакого зеркала.       — Откуда ты знаешь, что мне нужно?       — Я знаю больше, чем кажется, и сразу почувствовала родную кровь. Твою мать неспроста звали Моревной. В ней течёт кровь моря. Она дочь Морского царя, но не рождённая в воде. Веришь?       Вода вдруг стала прозрачной, как стекло, и Василиса увидела сердцем.       — Давным-давно царь глубин полюбил женщину с берега. Не русалку, не водяницу, а молодую волшебницу. Она была ведуньей, хранительницей порогов, той, что знала тропы между Навью, Явью и морем. Огненные волосы покорили сердце тритона.       — Ты сейчас говоришь о…       — О ней самой! Они встречались на рассвете, там, где волны касаются корней леса. Он выходил к ней в человеческом облике. Он был высоким, темноволосым, с глазами, в которых шумели глубины. Она — рыжеволосая, с острым взглядом и голосом, какого нет даже у сирен.       Она смеялась над его царскими дарами и говорила: — Море всё забирает обратно. Мне нужен тот, кто умеет отпускать. Он не умел и не умеет. Любил так, как любит стихия: жадно и навсегда.       Когда у них родилась дочь, Ядвига знала: если морской царь заберёт дитя и та станет русалкой, то потеряет землю, судьбу и выбор.       «Так вот почему она превратилась в земноводную, ни вашим ни нашим, когда посмотрела в зеркало. Нет! А как же другие? Проклятье?» — но голос русалки выдернул её из размышлений.       — И тогда она сделала то, за что он не простил. Она спрятала ребёнка на суше, в память от него осталось лишь данное отцом имя — Моревна, чтобы море помнило, но не владело. С тех пор морской царь забирает, но не возвращает. Даёт, но требует плату — жертвами.       — Моряками? Он так жесток.       — Не жесток! А справедлив! А Ядвига стала той, кто стоит на границе миров: костяной ногой — в Нави, живой — в Яви.       «Нет у неё никакой костяной ноги», — подумала Василиса.       — Но и ты его дочь, — Василиса прищурилась, не понимая к чему весь этот рассказ.       Русалка приблизилась: — Я — Щука! Вторая дочь после Моревны. Да, твоя мать — мне сестра, хоть и сводная.       — Хм. Имена у вас интересные такие.       — Обычные морские, — пожала та плечами.       — О-о-о, а вот… — Василисе, как обычно, когда она увлекалась, хотелось задать миллион вопросов, — золотая рыбка существует?       — Злата-то? Конечно! Она моя младшая сестрёнка, ещё совсем маленькая. — А хочешь увидеть наш мир?       — Но я же не умею дышать под водой.       — Умеешь! Ты же одна из нас, потому море тебя примет и пути тебе открываются. Ведь он тебя ждёт, — она коснулась ладонью груди Василисы, и та почувствовала холод глубины и силу течений.       — Кто ждёт? — прошептала путница.       Русалка улыбнулась и протянула руку: — Морской царь, дед твой. Смелее. По-другому тебе не добраться до Кощея.       Василиса не сразу поняла, о чём она и причём тут море: — До Кощея?       Море отступило, словно склоняя голову. Вода разошлась, открывая гладкий тёмный проход, и Василиса услышала пение волн и голоса сирен, звонкие и мелодичные. Она сделала робкий шаг, и вода приняла её, как принимают своё.       Щука, держа её за руку, тянула на глубину, туда, где вода становилась плотной, как сумерки. Василиса и вправду могла дышать под водой. И чем ближе они подплывали к заветной цели, тем больше было восхищения.       Дворец поднимался из глубин, словно сотканный из самой воды. Стены его были сложены из перламутра и алого коралла, а своды мерцали холодным светом, будто в них навсегда застыла морская заря. Водоросли колыхались как шёлковые занавеси, и между колонн медленно проплывали пёстрые рыбы, не нарушая торжественности тишины.       Василиса замерла, едва переступив порог подводного чертога, дыхание перехватило, такого она не могла представить даже во сне, не слышала в сказках, что рассказывали в детстве. Всё вокруг жило и дышало: свет, вода, камень сплетались в единое чудо. Сердце захолонуло от тихого и светлого восторга.       «Вот он какой… мир русалок», — подумала она, чувствуя себя маленькой песчинкой перед величием глубин. «Интересно, а правда ли, что они после смерти превращаются в морскую пену?»       На высоком троне из раковин и чёрного камня восседал морской царь — высокий, широкий в плечах, с волосами цвета штормового неба. Борода его колыхалась, как водоросли. Взгляд был холоден, словно бездонная пучина, но в нём таилась мудрость веков и знание всех тайн моря. В руках покоился древний трезубец, покрытый морской солью и временем. От него исходила сила океана: спокойная, тяжёлая, не терпящая суеты. С правой стороны трона застыла русалка, совсем незаметно шевеля хвостовым плавником. Щука была очень похожа на неё, только хвост у той был золотым. На руках она держала маленькую русалочку с золотыми волосами.       «Королева», — подумала Василиса, вглядываясь в миловидное лицо хозяйки моря.       — Вот Злата на руках Силены, моей матери, — шепнула Щука. — А это Ариэль, мой брат, — она кивнула на красивого юношу с тёмно-синими волосами и хвостом цвета морской волны, который подплыл и присоединился к матери.       — Я думала, Ариэль — это девушка, — также тихо ответила Василиса, стараясь не нарушить торжественности момента. — По крайней мере, так писал Андерсен.       — Не знаю, кто это, но имена наши не просто так, — продолжили шушукаться девушки, как старые подружки.       — Ну здравствуй, внучка. Долго же я ждал нашей встречи, — прогремел голос владыки, расходясь кругами по воде, отдаваясь где-то внутри, отчего кровь забурлила.       — Значит… правда, — тихо сказала Василиса. — Искала дорогу домой, а пришла к корням.       Царь долго молчал, разглядывая её, словно считал годы разлуки: — А ты очень похожа на неё. Подойди, не бойся, — наконец сказал он. — И лицом, и выбором.       — На мать?       — На Ядвигу, — ответил он прямо.       Это удивило её больше всего.       — Бабка твоя умела смотреть, не просить, — продолжил морской царь. — И умела уйти, когда я хотел удержать.       Вода вокруг него дрогнула от боли, как первый прилив. Королева коснулась руки супруга, и вода затихла.       — Ты не простил её? — спросила Василиса.       Он тяжело вздохнул: — Это не в моей власти, — ответил. — Я не пришёл тогда, но если бы пришёл, то забрал бы то, что принадлежит мне. — Василиса не всё поняла, что царь говорил. — Но я понял одно — моя первая дочь не рождена для глубин, а ты — оставайся, — произнёс тихо, и голос его разошёлся по залу. — В глубинах нет боли времени. Здесь не уходят и не теряют.       И тогда она услышала пение. Голоса сирен поднимались со всех сторон, как свет сквозь толщу воды. Они пели о покое на морском дне, о снах без тревог, о тишине, где сердце перестаёт болеть. В их песне было сладкое обещание забыть усталость, страх и дорогу. Василиса закрыла глаза. Ей показалось, что вода стала тёплой, ласковой, а руки глубин осторожно принимают её. Ещё миг — и она согласится, ещё одно дыхание — и путь назад исчезнет.       — Будь как дома!       — Как дома! — повторила Василиса, и эти слова отрезвили. Откуда-то изнутри сквозь песню и шёпот волн всплыла память о том, зачем она идёт. — Мне нужно домой! — твёрдо заявила девушка, глядя прямо в глаза морскому царю.       — Ты уже дома!       — Вы же меня поняли. Я хочу вернуться в свой мир.       Царь поднял трезубец, и пение прекратилось: — Я хотел увидеть, кем стала моя кровь, которую у меня отняли. Ну что ж, я отпускаю тебя!       И в ту же секунду Василиса сидела на камне у берега, в сухом комбинезоне, будто ничего и не было. Ни царства, ни царя, ни русалок. И лишь мысли: куда всё-таки идти дальше, — бились волной в голове.       И только поднялась, закинув рюкзак за плечи, за спиной послышался всплеск. Она обернулась; из воды вынырнула всё та же русалка, в волосах которой сверкал гребень, что Василиса отдала старику.       — Что ж, ты прошла сквозь воду, — сказала Щука. — Теперь можешь идти дальше. — В ладонях она держала крупную живую жемчужину, внутри неё дышал свет. — Вот, держи. Она укажет дорогу в царство Кощея, — русалка протянула дар. — Она потемнеет, если ты собьёшься с пути, и будет светиться ярче, если идёшь верной дорогой.       — А как ты вернула гребень? — Лиса задала волнующий её вопрос.       — Нет ничего проще. Вышла на сушу и выкупила у них дар моря.       Щука вложила ей в руку навигатор и отступила. Море приняло её обратно, словно закрывая тайну.       — Прощай! — Она обратилась в щуку и ушла на глубину.       — А тебя, между прочим, Емеля поймает, — сказала Василиса себе под нос и осталась на берегу одна, смотря на мерцающую жемчужину.       — Так, посмотрим, куда же идти, — сказала девушка и завертелась по сторонам, словно в руках был настоящий компас.       А море за спиной продолжало тихо шуметь, как будто знало исход, но не спешило его раскрывать.