Часть 11. Лукоморье

      Жемчужина оказалась капризным навигатором: шаг влево, шаг вправо — растрел на месте. Не в прямом смысле, конечно, но работала крайне нестабильно: то погаснет, то мигнёт, то горит, аж глазам больно. Вот и пойми — куда идти?       Так Василиса, тыркаясь ещё какое-то время, вышла из непроходимой чащи, за спиной лишь раздался странный шум, похожий на звук сминаемого листа в старом принтере, который скомкали гармошкой, а после выплюнули, слегка разгладив.       «Даже как-то неприятно и обидно!» — подумала девушка. Ноги в кровь. Волосы в разные стороны, одежда в лохмотья, на руках царапины. Маникюр, если и был, остался лишь облупившимся напоминаем на мизинце. Рюкзак пришлось оставить где-то в канаве, он лишь цеплялся за каждый сук, оттягивая и натирая плечи. Кольцо Кикиморы и прочие мелочи по карманам — пожалуй, единственное, что осталось из ноши.       «И чего я кроссовки не взяла? Никто же не говорил, что их нельзя брать с собой. А всё этот, Баюн, вот ведь птица-говорун…» — костерила она себя, пробираясь через бурелом, кусты терновника, ойкая от каждого шага и шипя проклятия. Была надежда на лучшее, да и не рассчитывала она забраться настолько далеко, и кто знает, что там ещё впереди.       Ещё усилие, ещё один шаг, и вот перед ней раскинулась не река, и даже не озеро, хотя как посмотреть, а самые настоящие кольцеобразные рвы с чем-то зловонным. Запах она учуяла за несколько километров, но подумала сначала на себя, всё же дорога или живность какая даёт понять, что тут занято, но всё оказалось прозаичней.       По ту сторону рвов возвышался мрачный замок. «Всё как по канону», — пронеслось в голове Василисы. Острый, как клык, с хищными обводами из чёрного обугленного камня. Где-то она уже читала или видела такой, но вспомнить сразу не смогла. Над ним клубился тёмный вихрь, а в его сердцевине мерцал бледный огонёк, похожий на одинокий глаз, не смыкающий век.       — А мне точно туда? — непонятно у кого спросила путешественница, передёрнув плечами, и недоверчиво покосилась на жемчужину. Та вспыхнула и растворилась в невесомом облачке. — Ну, кто бы сомневался! Прям круги ада какие-то, но в любом случае выхода нет и идти придётся.       Задержав, насколько смогла, дыхание, девушка шагнула вперёд. Рвы были заполнены чёрной густой, медленно шевелящейся субстанцией, то и дело на поверхности вспучивались пузыри, лопаясь; масса напоминала кипящую смолу. Над ней клубился тяжёлый зловонный пар, разящий гарью, железом и чем-то древним, мёртвым. Из глубины поднимались пузыри, словно кто-то дышал, и каждый вздох отзывался глухим стоном, будто под этой вязкой тьмой томились забытые души.       Василиса сделала робкий вдох, но то ли принюхалась, то ли в самом эпицентре не так явно пахло, задышала свободней. Огляделась на месте: ни моста, ни лодки, про то, чтобы искать брод, и думать не стоит. Кто вообще в здравом уме добровольно полезет в эту жижу, и какая там глубина, узнавать ей совершенно не хотелось. Но с этих сказок станется, очередное испытание, и полезет как миленькая, куда она денется. От таких мыслей её вновь передёрнуло, и в этот момент кулон на шее нагрелся так, что, не выдержав, буквально сорвала его. На её глазах он раскрылся, с половинок смотрели родители. Она тяжело вздохнула, почувствовав, как к горлу подкатывает ком.       — Ма-ма, па-па, как же мне вас не хватает, вашего совета, вашего слова, — и уже была готова расплакаться, с нежностью проводя пальцем по изображениям родных, ища поддержки, но подступившие слёзы куда-то делись, глаза распахнулись, а рыжие ресницы затрепетали веером. — Слово, слово! Вот оно! — и, словно почувствовав себя Архимедом, ухватила всплывшую в мозгу мысль: Эврика!       «Вы ж, Прямудрые, владеете словом!» — слова Кузьмы сигналами морзянки прозвучали в голове.       — Ох, жизнь моя гипотенуза! — не сдержавшись, выкрикнула осенённая внезапной мыслью Василиса, поцеловала кулончик и спрятала его в карман.       Она не представляла, как это работает. Слово не воробей… слово серебро… и вытащила из кармана кольцо: «Ну, а что, почему бы и нет? Серебряное, или похоже, может, как-то и поможет, ну уж точно не навредит. Ну, а не получится, всегда можно произвести рекогносцировку, так сказать».       Пребывая в сомнениях, но для себя уже всё решив, уверенно надела кольцо на указательный палец и, кивнув мыслям, решительно шагнула к краю рва. Вздёрнула подбородок, вытянула руку вперёд и тихо, но твёрдо произнесла: — Мост!       «И тишина… И мёртвые с косами стоят» — пронеслось в голове. Жижа как булькала, так и продолжала булькать чёрным болотом. «Ну конечно, вот прям раз — и получите на тарелке то, что пожелали. Это вам не по щучьему велению и не золотая рыбка. И где же эта пресловутая сила слова?! Эх, жаль, метлы нет».       Но только Василиса отступила, как из чёрной смолы поднялись тонкие нити и, переплетаясь, зазвенели, будто струны арфы. Камень буквально соткался из пустоты, над рвами начал вытягиваться узкий серый, словно хребет динозавра, — гладкий, как отполированная сталь, — мост.       Василиса от пережитых воспоминаний не стала раздумывать и смело шагнула, пока тот не исчез, с него станется. Лишь мороз пробежал по ступням, будто наступила на позвоночник огромного существа. Из рва поднялся протяжный вой, и зловонный пар обвил ноги липкими щупальцами.       С каждым шагом воздух становился тяжелее. Виски сдавило, сердце билось в груди набатом, ей хотелось вырваться и упасть в эту смоляную бездну. Перед глазами поплыли тени, какие-то лица, тянущиеся к ней руки, беззвучно умоляющие. Она чувствовала чужую боль и страдания с каждым пройденным шагом. Хотелось отказаться, развернуться, но Василиса перебарывала себя и делала ещё шаг, и ещё.       Когда проходила через второй круг, мост дрогнул, из рва вырвался всплеск, и чёрная капля ударила по ступням. Кожа в месте попадания вспыхнула огнём. Острая, жалящая боль, словно плеснули раскалённым железом. Василиса вскрикнула, начала прихрамывать, но не остановилась.       На третьем круге что-то или кто-то сжал её горло. Невидимый ошейник тянул вниз. Она задыхалась, а чей-то голос шептал в самое ухо: «Ты не дойдёшь. Ты не справишься. Вернись назад, и всё закончится».       Она закрыла глаза, ей и правда хотелось опуститься на колени и смириться. Боль разлилась по всему телу, каждая косточка, каждый нерв молили о пощаде. Её будто ломали и тут же собирали заново, и лишь внутренний свет где-то глубоко в груди пульсировал маяком, не позволяя расклеиться: — Я дойду! — сказала она себе вслух, шагая вновь и вновь.       Мост продолжал истязание. Хруст под ногами предупреждал, что он в любой момент может сломаться и рассыпаться крошкой. Взгляд её был направлен вперёд, и с каждым шагом она становилась ближе к цели. А на самой высокой башне всё отчётливей сияло холодное и внимательное око.       И вот Василиса — живая, что немаловажно, — шагнула на твердь. Мост за спиной сразу истончился, выдохнул, теряя последние силы, и растворился в тумане. Земля под ногами оказалась тёплой — это первое, на что обратила внимание путница, остальная же боль, терзавшая на мосту, чудесным образом испарилась, напоминая о себе лишь фантомными ощущениями.       Буквально сразу началась тропа из жёлтого кирпича, ведущая к замку. Нет, даже не жёлтый, а цвета детской неожиданности. В своё время она неплохо изучила вопрос, не то чтобы было это интересно, но споры иногда принимают причудливые обороты, а аргументы должны быть неопровержимыми.       Мозг, казалось, хватался за незначительные детали, обсасывая их, лишь бы отвлечься и не думать о пережитом походе по мосту. Но дорога и вправду казалась чужеродным элементом, учитывая серо-чёрные цвета вокруг. Ширина её тоже вызывала вопросы, уж слишком была узкая, с намёком: больше одного не собираться.       Ну и, конечно, особо на себя обращала внимание табличка, закреплённая на длинном ломе, вогнанном, явно с усилием, в камень. Словно кому-то не давали покоя лавры знаменитого меча Короля Артура, и такой вот инсталляцией он компенсировал или доказывал что-то. И надпись на табличке готическим шрифтом: Лукоморье — 3/10.       «Ага, и это то самое место, о котором писал Пушкин», — скептически подумала Василиса, озираясь, — «И где же здесь дуб? Место это больше на Мордор похоже».       А в голове зазвучала прилипчивая переделанная песенка:             Мы в Мордор мрачный, жуткий             Идем дорогой трудной,             Идем дорогой трудной,             Дорогой непрямой…       В целом в своих предположениях она не очень-то и ошибалась. По обе стороны дороги разверзлись чёрные пропасти, над которыми клубился сизый дым, чуть зазеваешься — и поминай как звали… Далее громоздились утёсы, подобные зубчатым стенам бастионов. На вершинах сидели вороны и каркали зловещими голосами.       Впереди возвышался замок. Башни его устремились в небо обломанными костями. Чёрные стены изгибались, словно рёбра гигантского существа. В каменных блоках проступали лица, застывшие в немом крике, мольбе и беззвучной агонии. Массивная арка ворот, огромные двери, словно для великанов, обитые полосами железа и расписанные всякими тварями.       — Неплохой дизайн! Мрачненько и готичненько. Надо будет спросить номерок дизайнера, — нервно произнесла, оглядываясь, впечатлённая размахом.       Василиса остановилась и внезапно поняла, что бесстрашие перед Кощеем куда-то делось, руки затряслись, будто она оставила его там, за Калиновым мостом, вместе с кроссовками. А всё это ёрничество — лишь жалкая попытка подбодрить себя. И куда же девалась вся смелость?       Колечко на пальце неярко вспыхнуло и погасло, внутри проснулось и затлело что-то тёплое, наверно, частица отваги, а может, просто безрассудное «авось» шевельнулось. Человек сам не знает, на что способен.       — Господи, и в этом месте находилась моя мать? Это же узилище какое-то. И после этого он ещё просил её руки, — укоризненно прошептала она, покачав головой.       Собралась, встрепенулась, как воробей под дождём, коснулась железного массивного кольца вместо ручки и толкнула дверь от себя. Скрип несмазанных петель разнёсся по округе. Вороны встрепенулись и, каркая, закружились над башней.       — Хоть бы петли смазали, что ли, — путница сморщилась от пронзительного скрипа.       Осторожно заглянула внутрь. Темнота, тишина и запустение царили в зале. Колонны подпирали мрачный потолочный свод. Лишь случайные косые лучи, непонятно как проникшие сюда, освещали центр помещения.       — А где… Где красная дорожка? Есть кто живой? — голос Василисы прозвучал неожиданно тонко в этом огромном мёртвом пространстве. — Или не очень живой, ну хоть кто-нибудь есть?       Слова разносились эхом и, отражаясь от стен, возвращались к ней искажёнными, словно шептал их уже кто-то другой. Тишина была обманчивой — замок слушал и наблюдал. Василиса медленно шла вперёд, не потому, что набралась смелости, а потому, что стоять на месте было ещё страшнее. Под ногами хрустел пепел, по стенам тянулись странные потёки, похожие на высохшие слёзы. Факелы вспыхивали один за другим, когда гостья проходила мимо, подсвечивая длинный коридор, указывая путь и отбрасывая неверные тени.       — П-п-простите… — сказала Василиса робко в пустоту, но знала, что будет услышана. — Я не хотела вторгаться вот так, без спросу, но мне нужно. Нужно, чтобы вернуться домой, мне бы только глянуть в зеркало.       — Зеркало, зеркало… — повторило эхо. Василиса пошла на голос и не ошиблась. В центре зала возвышалось аркой оно — зеркало, то самое или похожее, что и в её квартире. Огромное, в человеческий рост.       Василиса подошла ближе, отражение шагнуло навстречу. Вся потрёпанная, лохматая, лицо перепачкано, но довольная, что наконец-то добралась. Вот ещё секунда — и она дома, конец всем приключениям. Тёплая ванна, чистая постель и неделю не шевелиться, а лучше две! Она улыбнулась, представляя, пальцы коснулись деревянной рамы, и плющ на ней ожил и как змея начал передвигаться.       — Ну, давай же, выпусти меня… — прошептала она с надеждой.       — Не так быстро! — ответило зеркало. — Смотри в себя!       От этих слов внутри что-то ёкнуло, и Василиса отступила на шаг. Отражение изменилось: лицо в зеркале вытянулось, глаза разъехались в стороны, кожа стала зелёной, влажно заблестела. Миг, влажный шлепок, и из зеркала на неё уже смотрела лягушка, лупая попеременно глазами и надувая зоб.       Василиса резко отвернулась. Сердце забилось так сильно, что в глазах потемнело, губы зашептали: — Это не я, не я, не я!       — Конефно, не фы! Фот фсем надо обяфательно пофмотреться ф него, фам там мёдом, фто ли, намафано, — со стороны прозвучал скрипучий, с каким-то дефектом недовольный голос. — А я пофом убифай за фсеми. А мне оно фто, бофше фсех надо?       Из-за колонны показалась странная причитающая фигура. Сначала она выглядела тенью, потом силуэтом, а затем странным круглым человечком.       Ну колобок колобком. Толстый, низкий, ручки и ножки тоненькие, как макаронинки, и махонькие. Сам серо-зелёный, нос крючком, разрез вместо рта и маленькие поросячьи глазки. И на этом шаре с ножками надеты жёлтая кепка и такого же цвета комбинезон. Странный, конечно, выбор цвета, хотя и напрашивающийся в этот безрадостный интерьер, который явно требовал свежих и живых красок, а не эти вот пятьдесят оттенков мрака.       — Фто уфтафилась? Фодют тут и фмофются. Фто фам тут, пфоходной двоф? А пфотом Кофей такой, Кофей фякой… — он хлопнул в ладоши, и тяжёлая бархатная портьера сама накрыла зеркало.       — Ты что, и есть Кощей? — с выражением удивления и какого-то «фи» взглянула на коротконогого властелина Василиса.       — Фто, я? — колобок скрипуче рассмеялся. — Ты фто, фофсем фу-фу? Но тут я флафный! Зефкало, фай, не игвуфка, фнимания тфебует, — и поднял указательный палец вверх, нахмурив брови.       — А у меня такое же дома осталось, — задумчиво произнесла девушка.       — Не мофет быфь! — смешно всплеснув ручками, буквально выплюнул колобок. — Оно ф ефинственном эфземфпляве.       — Ну, а как я, по-твоему, сюда попала?       — А мне пофём фнать. Фсе фотят бефмевтие и флавкую вызнь. Мы не блавотвофительность какая.       — Я не из таких! — Василиса нахмурилась, ей переставал нравиться этот разговор.       — Фсе фы тах гофофите. Ну и фто тебе пофазалось ф зефкале?       — На что это ты намекаешь, колобок-переросток? Заманили, значит, и сами теперь издеваетесь. Я рассчитывала вернуться через него домой, и больше мне ничего не надо. — она начала чувствовать, что закипает.       — Зефкало показыфает суфность.       — Сущность! — теперь она передразнила его. — Я несу — слово! А слово… Ладно, помоги мне, и я не разрушу вашу халупу. — Василиса решила не канителиться и взять нахрапом, сложила руки на груди, показав твёрдость позиции, колечко на пальце сверкнуло.       — Помофи, помофи! Анфутка фто, павочка выфучалочка?! — и глаза скосились на кольцо, лицо исказилось в ужасе, и его заколбасило, он упал на колени. — Пфостите, не пфизнал фас, говпожа! Нет мне профения, — и, причитая, принялся долбиться головой об пол.       — Госпожа? Нет. Ты меня с кем-то путаешь, смешарик. Мне бы только домой… — девушка мечтательно прикрыла глаза. — Ванна там, все дела. Эх…       — Говподин фдал фас. Ох, как он фдал. Пофвольте пвофодить в ваши покои. Уфтали, небофь, с дофоги, — колобок поднялся на тоненькие ножки и засеменил, указывая, куда идти.       — О, мне уже нравится. А у меня уже есть покои?       Анчутка низко поклонился, почти касаясь длинным носом пола, и, подхватив подсвечник, материализовавшийся из воздуха, зашаркал вперёд. Он так быстро двигался, что Василисе ничего не оставалось, как ускориться и следовать за ним.       Пламя свечей трепетало, отбрасывая на стены золотые тени, казалось, что они живут собственной жизнью: тянутся, переплетаются, перешёптываются. В нишах, мимо которых они проходили, стояли статуи рыцарей, какие-то женские фигуры в изящных платьях, и все выглядели словно живые. Василиса даже остановилась у одной такой, протянула руку потрогать. Ей показалось, что в них пульсирует жизнь.       — Не фтоит этово дефать, — одёрнул её Анчутка. — Буфет тофько хуве.       — Хуже кому?       — Им, конефно.       — Так они живые?       Он ничего не ответил, устремившись дальше. На стенах висели головы невиданных зверей. Их стеклянные глаза поблёскивали в полутьме, провожая девушку внимательными взглядами.       — Не бофтесь, говпожа, — хрипло проговорил Анчутка. — Замок фад гофтье. Тофько не ходите куаа нефьзя и нифего не трофайте. Эх, дафно вдесь не зфучали лёвкие шаги.       «Как же, не звучали, — подумала она. — Столько жаб на болоте, и всё — неудачный брак. И что значит брак? Болото что-то вроде монастыря получается. Не по нраву — и туда, туда их. Вот жеж злодей», — размышляла про себя Василиса, следуя за провожатым, вслух, конечно же, ничего не комментируя. Шла, затаив дыхание, сердце билось то ли в предчувствии тревоги, то ли от восторга — ещё немного, и всё благополучно разрешится.       Анчутка остановился у высокой двери и что-то пробубнил, и дверь распахнулась сама, не издав ни скрипа, словно её толкнула невидимая рука.       — Пвофу, — склонился в поклоне колобочек, выставив руку в приглашении.       Комната утопала в свете. На высоких окнах тяжёлые бархатные занавеси цвета тёмной вишни. В центре кровать с резными столбами под балдахином, застеленная белоснежным покрывалом, затейливо расшитым серебряными нитями. На полу ковры такие мягкие, что ноги утопали в них, словно в траве летнего луга.       У стены стояли шкафы из тёмного дерева. Когда Анчутка открыл один из них, Василиса ахнула: десятки платьев. Синие, как ночное звёздное небо. Золотые, как спелая рожь. Алые, как маковые поля. Лёгкие, воздушные, тяжёлые, расшитые камнями словно для царевны из древней сказки.       — Это всё для меня? — рыжие брови взлетели в удивлении.       — Тофько для фас, — слуга изобразил что-то наподобие улыбки и закивал так быстро, что у него закачались уши словно крылья бабочки.       «Ну да, так я и поверила. Знаем мы, где бывает бесплатный сыр… Но как же приятно», — зажмурилась Василиса на секунду от удовольствия.       На столике лежали гребни из слоновой кости, зеркальце в серебряной оправе, стояли флакончики с ароматными маслами. В углу комнаты расположился высокий книжный шкаф. Книги в нём стояли плотными рядами: старые, новые, с кожаными корешками, с золотым тиснением. От них пахло пылью, временем и тайной.       Василиса подошла к окну, осторожно раздвинула шторы, выглянула. За ним темнел сад: чёрные деревья с причудливо изогнутыми ветвями, извилистые дорожки, посыпанные щебнем, пруд, в котором отражалась луна, немного заросший, с кувшинками. Красиво… и слегка жутко.       — Офыфайте! Офед вовно ф вофемь! — он поставил подсвечник на стол и попятился к двери.       — В восемь? А сейчас сколько? И где здесь часы?       — Я вайфу фа вами, говпожа! — сказал и исчез за дверью.       Василиса осталась одна среди всего этого великолепия, от которого кружилась голова. Но где-то глубоко внутри шевельнулась мысль: «В сказках роскошь не даётся просто так…». Оглядела себя: «Ну чистой воды оборванка». Она пришла к выводу, что не помешало бы помыться и переодеться. Хотя какая разница, лишь бы побыстрее вернуться домой, а там уж… и ванна, и тёплый халат, тапочки, и горячий кофе.       Но любопытство не давало покоя: почему зеркало не впустило её или не выпустило? И ещё, в замке было слишком тихо и спокойно, правильно и идеально, а там, где всё идеально, всегда прячется тайна, и не всегда добрая.       Она приоткрыла дверь и вышла в коридор. Факелы горели реже, свет их был слабее, а тени гуще. Неужели кроме Кощея и колобка больше в замке никого нет? Едва касаясь пальцами шершавой стены, Василиса шла буквально наугад, пока не заметила один проход, который уводил в сторону. Что-то внутри подсказывало: не ходи, — но любопытство, будь оно неладно… шаг, ещё один, и она уже идёт по тёмному мрачному коридору.       Воздух здесь был холоднее, пахло мокрым камнем, железом и чем-то странным, незнакомым. Василиса остановилась у тяжёлой металлической, словно от сейфа двери. Она почти сливалась со стеной. На ней не было ни узоров, ни золота — гладкий, тёмный металл.       Она напряглась и толкнула, яркий свет ламп ударил по глазам. После тёмного коридора свет казался чересчур живым. Помещение смахивало на кабинет президента банка, почему-то именно такая ассоциация возникла у гостьи. На столе компьютер, перед ним лежала стеклянная плоская панель, мерцающая живыми красками.       Василиса подошла ближе, машинально села в скрипнувшее кожаное кресло и придвинулась к столу. Коснулась мышки, заставка сразу ожила и показала последнее, что открывал хозяин кабинета.       Сердце пропустило удар. Это была она, в обычном мире: вот она на улице, возле цветочного магазина выбирает букет на день рождения Марины; вот с подругами в Татьянин день в кафе, а это в парке;, это на море, это она выносит мусор…       Картинки сменяли друг друга, будто кто-то пролистывал память, фотографии послушно двигались дальше.       — Как… — прошептала она. — Как такое может быть? Ах ты ж, чёрт… — Только она вспомнила «его», кто-то кашлянул в кулак.       — Ой-ёй… фюда нефьвя… Говподин буфет вол, — голос Анчутки прозвучал неожиданно близко.       Василиса вздрогнула. Слуга стоял у стола, его глаза блестели, как две чёрные бусины. — Ифвиняюсь, фто не префупвефил, — протянул он с кривым поклоном. — Эфо квыво заквыто фля гофтей. Пойфёмте. Ховяин не люфит, кофда нафушают ефо лифное профтванство.       — Да твой хозяин… да он… — Василису буквально трясло от злости; да как он посмел за ней следить?!       — Фам луфше овсуфить эфо с ним. И не мефало бы сфять эфи лохмофья, не прифтало говпове хофить как обофанка.       — Да-да, обязательно, но для начала бы помыться. Разговор предстоит длинный и неприятный, чувствую я.       — Таф вы фанную исфали? — нашёл он оправдание её действиям и облегчённо выдохнул: если что, будет чем объясниться.       — Пвофу ва мной!