Глава 11. Семь минут на небесах

       Повисшую после ответа Елены тишину разрезал голос Пэнси, полный торжествующего любопытства:              — Ну, Малфой? Бутылка указывает на тебя. Правда или Действие?              Драко медленно перевел взгляд с Елены на бутылку, словно только сейчас заметив ее. Он сделал глоток из своего бокала, и его пальцы слегка дрожали.              — Действие, — выдохнул он. Слишком много правды уже витало в воздухе.              Пэнси, чьи глаза блестели азартом, оглядела комнату в поисках вдохновения. Ее взгляд упал на темный, завешенный гобеленами угол гостиной, где стояла высокая напольная ваза.              — Идеально! — воскликнула она. — Семь минут на небесах. Там. С тем, на кого укажет следующее вращение.              В комнате пронесся возбужденный гул. Это была уже не просто игра, это была лотерея с самыми непредсказуемыми последствиями. Драко побледнел, но кивнул, принимая вызов.              Елена почувствовала, как ее сердце заколотилось где-то в горле. Она не сводила глаз с бутылки, когда Пэнси ее раскрутила. Стекло завороженно кружилось, замедлялось, проходило мимо Забини, мимо Тео, мимо Гермионы... и с тихим стуком остановилось, указывая прямо на нее.              Общий вздох был слышен даже сквозь музыку. Елена медленно поднялась. Ее взгляд встретился с взглядом Драко. В его глазах читался не страх, а нечто дикое, предвкушающее.              Они молча прошли в указанный угол. Пэнси с хитрой улыбкой набросила на вход в их импровизированную «комнатку» тяжелый гобелен, погрузив их в полумрак, освещенный только тусклым светом из-за складок ткани.              Пространство было тесным. Они стояли так близко, что дышали одним и тем же воздухом, насыщенным ароматом пунша, ее духов и его одеколона. Снаружи доносились приглушенные смех и музыка.              — Ну что ж, — тихо произнесла Елена, ломая неловкое молчание. — Семь минут. Целых семь минут, чтобы придумать язвительное замечание.              — Моя фантазия, кажется, иссякла, — голос Драко прозвучал хрипло. Он не отводил от нее взгляда. — Твоя правда... она была...              — Слишком откровенной?              — Ошеломляющей, — поправил он.              Они замолчали. Напряжение нарастало с каждой секундой, становясь почти осязаемым. Эндорфины от победы, алкоголь, круживший голову, и это мучительное, сладкое влечение — все это смешалось в один коктейль, мощнее любого ее зелья.              — Я не планировал этого, — внезапно сказал он, делая шаг вперед, так что между ними почти не осталось пространства.              — Чего именно? — прошептала она, чувствуя, как горит ее кожа.              — Всего. Твоего появления. Этого... чувства.              Это было все, что ей было нужно услышать. Она закрыла и без того маленькое расстояние между ними, поднявшись на цыпочки. Ее руки сами собой поднялись и вцепились в складки его рубашки на груди, чтобы не потерять равновесие в этом головокружительном мире.              Их губы встретились.              Это был не нежный, исследовательский поцелуй. Это было столкновение — страстное, полное долгого ожидания и подавленных эмоций. Его руки охватили ее талию, прижимая ее к себе так сильно, что она почувствовала каждую мышцу его тела. Елена отвечала с той же яростью, ее пальцы впились в его волосы, сминая безупречную укладку. Мир сузился до темноты за гобеленом, до вкуса его губ, до огня, разливающегося по ее венам.              Они не слышали, как Пэнси снаружи отсчитала семь минут. Они не слышали ничего.              Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, они делали это тяжело, лоб в лоб. Ее пухлые губы, покрытые красной помадой, были смазаны, ее помада теперь была и на его губах, щеках, подбородке — алое клеймо их страсти.              — Вот черт, — выдохнул Драко, его глаза сияли в полумраке.              Елена не могла ничего сказать. Она только улыбнулась — смущенной, счастливой, победоносной улыбкой.              Именно в этот момент Тео, решив, что с них хватит, откинул гобелен.              — Ну и как там на... — он замер на полуслове.              Свет из гостиной упал на них, освещая их растрепанные волосы, разгоряченные лица и бесспорные, яркие следы помады на лице Драко.              На секунду воцарилась абсолютная тишина. А потом комната взорвалась.              Пэнси издала победный вопль. Тео ухмылялся. Гермиона прикрыла рот рукой, но ее глаза смеялись. Рон и Гарри переглянулись с идентичными выражениями «я же говорил!».              А Блейз Забини, вместо того чтобы хмуриться или ревновать, смотрел на пару с самой широкой и искренней улыбкой. Он подошел к Драко, когда тот вышел из-за гобелена, и тихо, так, чтобы слышал только он, сказал:              — Наконец-то, старина. Никогда не видел тебя таким... живым. Рад за тебя. Имей в виду, если сделаешь ей больно, мои чары куда опаснее, чем кажутся. — И он дружески хлопнул Драко по плечу, прежде чем отойти, давая им пространство.              Елена видела этот обмен взглядами и улыбку Блейза. И в ее сердце потеплело. Это была не победа над чьим-то чувством, а обретение настоящего друга.              Драко, казалось, на секунду окаменел от ужаса, что его видят в таком уязвимом положении. Но потом он посмотрел на Елену — на ее сияющие глаза, на ее смущенную, но счастливую улыбку, — и что-то в нем сдалось. Он не стал вытирать губы. Вместо этого его рука нашла ее руку в темноте их угла и сжала ее.              Вечеринка продолжилась, но ее центр сместился. Теперь все взгляды, все шепотки и улыбки были украдкой брошены на них двоих. Они вышли из-за гобелена, и Елена, не выпуская его руки, провела большим пальцем по его окровавленным губам, стирая следы, но не стирая сам факт.              — Кажется, тайное стало явным, — тихо сказала она ему на ухо.              Он наклонился к ней так близко, что его губы снова почти коснулись ее уха, и прошептал в ответ:              — Пусть знают.              И в этот момент Елена поняла, что выиграла сегодня не только турнир. Она, кажется, завоевала самое неприступное сердце в Хогвартсе. И игра только начиналась.              Они с Драко стояли в центре опустевшей гостиной, держась за руки, как последние островитяне в море из смятых бокалов и конфетти. Шум вечеринки затих, растворившись в ночи, и лишь потрескивание углей в камине напоминало о недавнем веселье.              — Устала? — тихо спросил он, его большой палец провел по ее костяшкам.              Елена кивнула, не находя слов. Да, она была счастлива и возбуждена, но под этим слоем радости копилась другая, более глубокая усталость. Он, словно чувствуя это, не отпуская ее руки, повел ее из гостиной в тишину прилегающего зала с огромными окнами.              Здесь было темно и прохладно. Лунный свет серебрил края гобеленов. И в этой внезапной тишине, вдали от чужих глаз, стена, которую она так старательно держала весь вечер, дала трещину. Она прислонилась спиной к холодному камню стены.              Она победила. Она доказала всем. Снейп, МакГонагалл, весь Хогвартс. Отец прислал письмо, полное гордости. Но самого главного человека, чьего одобрения она жаждала подсознательно всю жизнь, не было рядом, чтобы обнять ее и сказать: «Я знала, что ты сможешь».              Слезы навернулись на глаза внезапно, предательски и горячо. Она отвернулась от догорающего камина, пытаясь сдержаться, но одна упрямая капля скатилась по щеке и упала на тыльную сторону ее руки. Потом другая. Она сжала кулаки, но это не помогло. Тихие, сдавленные рыдания вырвались наружу. Она плакала не от горя, а от этой пронзительной, смешанной боли и радости, от чувства, что в самый важный момент жизни рядом нет самого важного человека.              — Прости... — прошептала она, смахивая ее, но тут же выступили новые. — Я не знаю, что со мной... Я же только что выиграла...              — Ты выиграла, — тихо согласился он. Его голос был удивительно мягким. — И ты имеешь право чувствовать все, что угодно.              Он не стал расспрашивать. Он просто открыл объятия. И она шагнула в них, прижавшись лицом к его груди, к его теплой, пахнущей дымом и дорогим одеколоном рубашке. Здесь, в безопасности его объятий, она разрешила себе плакать. Плакать о матери, которая не увидела ее триумфа.              — Я не помню ее голоса, — выдохнула она, уткнувшись лицом в его рубашку. — Я выиграла Турнир, а не могу вспомнить, как она меня называла... Я... я не помню, как пахли ее духи... — выдохнула она сквозь слезы, и это признание было самым болезненным. — Иногда я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить... и не могу. Совсем не могу.              — Знаю, — прошептал он, и его губы коснулись ее виска. — Знаю, солнышко.              Это было не «я понимаю», а гораздо более глубокое «я знаю твою боль, я принимаю ее, и она теперь часть меня».              Он молча держал ее. Одной рукой он обнимал ее за талию, прижимая к себе, а другой гладил ее по волосам, медленно и ритмично, как будто убаюкивая. Его пальцы водили по ее каштановым прядям, а ладонь скользила по ее спине, успокаивая содрогания плеч. Он был бесконечно терпелив.              Когда слезы окончательно иссякли, оставив после себя лишь легкую истощающую слабость, он мягко сказал:       — Пойдем. Ты должна отдохнуть.              Он отвел ее в ее спальню, помог снять нарядное платье и уложил в постель. Она не сопротивлялась, чувствуя себя опустошенной, но удивительно спокойной. Он натянул на нее одеяло и, поймав ее вопрос в глазах, тихо сказал:              — Я посижу с тобой.              Он присел на край кровати, его рука вновь нашла ее волосы, и он продолжал нежно гладить их, пока ее веки не стали тяжелыми. Последнее, что она чувствовала перед тем, как погрузиться в сон, — это тепло его руки и тихое, ровное дыхание, самое успокаивающее заклинание в мире.