Глава 25: «ПЕПЕЛ И ПЕРГАМЕНТ»

      Взрыв. Крики. Запах гари. Эти обрывки ощущений выдернули Гермиону из настоящего и швырнули в самое пекло её прошлого. Не в героическую Битву за Хогвартс, а в то, что было после. В долгие, серые дни, когда война закончилась, но боль — нет.       Она снова стояла на руинах Зала, где всего несколько дней назад праздновали победу. Теперь здесь пахло смертью и остывающим пеплом. Она, Гарри и Рон, вместе с другими — миссис Уизли, застывшей у тела Фреда, Кингсли, координирующим поиски, — разбирали завалы. Они не искали сокровища. Они искали людей.       Она помнила, как её пальцы, ободранные в кровь о камни, наткнулись на что-то мягкое. Это был рукав мантии. Она потянула, и из-под обломков показалось лицо однокурсника-Когтеврана. Незнакомое. Пустое. Она не помнила его имени. Просто ещё одно лицо, которое школа так и не выпустила живым.       Потом были поиски родных. Не её — её родителей были в безопасности, стёртые из её жизни её же рукой. Она помогала другим. Помнила, как молодая женщина, вся в пыли, металась по лагерю для выживших, показывая потрёпанную фотографию.       — Вы не видели его? Блондин, веснушки, очки?       А потом она нашла его. Сидящим у стены, с мёртвыми глазами, уставившимся в пустоту. Он был жив. Но того, кого она искала, в нём не осталось. Взгляд женщины — сначала облегчение, а потом леденящее, безмолвное отчаяние — преследовал Гермиону ещё долго.       Она вернулась в Хогвартс на последний курс. Но это была уже не её школа. Это был музей под открытым небом, полный призраков. За партой, где сидел Фред, теперь сидел первокурсник, который боялся на неё смотреть. Портреты Дамблдора и Снейпа смотрели на неё с молчаливым знанием, которого ей так не хватало. Она училась не для знаний, а по инерции. Чтобы заполнить пустоту. Чтобы не думать. Она сдала Н.А.У.Т.ы на «Превосходно», но это не принесло ей радости. Это было просто галочка. Конец главы.       А потом... потом была Австралия. Возвращение к родителям. Та самая сцена, которую она проигрывала в голове тысячу раз, надеясь на иной исход.       Она нашла их в их же доме, купленном на новые, поддельные документы. У них были другие имена, другие воспоминания, другая жизнь. Они были вежливы с этой странной, взволнованной девушкой, которая утверждала, что их дочь.       — Милая, вы, должно быть, ошиблись, — сказала её мама, Моника Уилкинс, с доброй, но отстранённой улыбкой. — У нас нет дочери.       Она пыталась. Показывала фотографии, рассказывала истории из детства. Они слушали вежливо, с лёгким смущением, как слушают сумасшедшего. В глазах отца, Вендела Уилкинса, она искала хоть искру, намёк, тень воспоминания. Ничего. Только вежливый интерес и растущее беспокойство.       Она использовала заклинания. Сложные, тонкие. То, что нашла в самых запретных отделах библиотеки Св. Мунго уже потом. Ничего не помогало. Память — не книга, которую можно просто перелистнуть назад. Она — река. И она утекла слишком далеко.       В конце концов, она сдалась. Она снова стерла им воспоминания о себе и заново вошла в их дом, представилась далёкой родственницей, которая просто хотела познакомиться. Они приняли её. Пригласили на чай. Она сидела за кухонным столом, в своём же доме, и слушала, как её родители рассказывают ей о своей «дочери» — вымышленной девочке, которая училась в интернате в Англии и которую они почти не видели. Это была пытка. Хуже, чем любое заклятье Круциатус.       Именно тогда она окончательно поняла: она не может работать в Министерстве. Исправлять законы, строить новую систему? Какая система сможет вернуть родителям их дочь? Какая бюрократия починит сломанный разум? Мир магии, который она так любила, оказался бессилен перед самой простой, человеческой трагедией.       Она вернулась в маггловский мир. Поступила в университет. На факультет психологии. Её поразило, насколько магглы, лишённые волшебных палочек и зелий, продвинулись в понимании устройства человеческой души. Они не могли стереть память, но они учились жить с травмой. Принимать её. Интегрировать.       Она грызла гранит науки с той же одержимостью, что и когда-то заклинания. Она была старшей на курсе, «странной мисс Грейнджер» с слишком умными глазами и печалью, которую никто не мог объяснить. Она получила диплом, а потом, вернувшись в магическое сообщество, прошла ускоренный курс у лучших психомантов Британии. Они учили её не просто лечить, а понимать. Чувствовать. И платить за это понимание собственной психикой.       И вот она здесь. В Св. Мунго. В палате, полной дыма и криков, лицом к лицу с людьми, которые пришли убить её и её пациента. Её пациента... который был для неё не просто случаем. Он был воплощением всего, что она пыталась понять и исправить. Всех сломанных войной. Всех, кого система предпочла забыть.       Вернувшись в настоящее, она увидела, как высокий мужчина в капюшоне целится в неё палочкой. Его губы сложились в знакомое слово. Не «Авада Кедавра» — это было бы слишком милостиво. Что-то медленное. Мучительное.       И в этот момент Драко, который секунду назад был парализован страхом, вдруг рывком бросился вперёд. Он не произнёс ни слова. Он просто встал между ней и палочкой, закрыв её своим телом.       Это было неосознанно. Инстинктивно. Как тогда, во сне. Защита. Его «Химера», его выдрессированная ненависть к «грязнокровкам» в этот миг ничего не значила. Значила только она. Женщина-Свиток. Его якорь.       Заклинание ударило его в грудь. Не смертельное, но сокрушительное. Он с криком отшатнулся, и его тело, охваченное судорогами, рухнуло на пол.       — НЕТ! — крик Гермионы был полон такого отчаяния и ярости, что нападавшие на мгновение замерли.       Она не думала. Она действовала. Её палочка, которую она даже не помнила, что достала, взметнулась вверх.       «Импедимента!»       Заклинание ударило в высокого мужчину, отбросив его к стене. Двое других опешили, но ненадолго. Один из них бросил в неё что-то вроде огненного шара.       Она отбилась щитом, чувствуя, как её ментальная рана в плече вспыхнула адской болью. Она отступала, прикрывая своим телом бьющееся в конвульсиях тело Драко. Дым ел глаза, в ушах стоял оглушительный грохот. Она не была бойцом. Она была врачом. И её клиника горела.       Она увидела, как из облака дыма появились фигуры в мантиях Авроров. Завязалась схватка. Крики, вспышки заклинаний. Кто-то из нападавших рухнул. Другой отступил, таща за собой своего раненого товарища.       Всё это прошло для неё как в тумане. Она упала на колени рядом с Драко, её руки потянулись к нему, чтобы оценить повреждения. Его глаза были закачены, изо рта шла пена. Заклинание было тёмным, ядовитым.       — Держись, — шептала она, накладывая простейшие диагностические чары, её пальцы дрожали. — Держись, пожалуйста. Я не позволю им забрать тебя. Никогда.       Она подняла голову. Сквозь дым она видела, как Авроры преследуют отступающих нападавших. Ужас медленно отступал, сменяясь ледяной, трезвой яростью. Они посмели. Посмели прийти в её больницу. Посмели тронуть её пациента. Её... её Драко.       Она смотрела на его искажённое болью лицо, и в её памяти всплыли все те пустые глаза, все те сломленные души, что она видела после войны. Он был одним из них. И она, чёрт возьми, не позволит ему стать ещё одним лицом в её коллекции потерь.       Война не закончилась. Она просто переместилась. И теперь её личный фронт проходил здесь, в этой горящей палате, у тела человека, который, защищая её, доказал, что даже в самом тёмном, самом искажённом сознании может оставаться искра чего-то настоящего. Человеческого. И за эту искру она была готова бороться до конца. Даже если этот конец будет стоить ей самой себя.