Глава 26: «ЗОЛОТАЯ КЛЕТКА»

      Решение об отпуске далось ей не просто. Оно было горькой пилюлей, которую заставило проглотить холодное осознание: Пью был прав. Она больше не могла быть врачом в стенах Св. Мунго. Не тогда, когда её собственное отражение в стеклянных дверцах шкафов заставляло её вздрагивать, ожидая увидеть искажённое лицо Пожирателя. Не тогда, когда тиканье настенных часов в коридоре вызывало приступ тошноты. «Химера» прочно встроилась в её нервную систему, и для работы с другими пациентами она была теперь нестабильным элементом.       Она подписала бумаги об отпуске. Три месяца. «На восстановление». Ирония была в том, что единственное, что могло её восстановить, находилось в эпицентре её разрушения.       Пока она собирала вещи в своём кабинете, по отделению прокатилась волна переводов. Руквуд был мёртв. Элис Торн — мертва. Других пациентов с тяжёлыми ментальными травмами после войны, чьё лечение зашло в тупик, распределили по другим учреждениям или передали под опеку семей. Отделение, в которое она когда-то ворвалась с таким пылом, пустело на глазах. Это было похоже на роспуск батальона после проигранной войны.       Именно тогда, в момент её глубочайшего профессионального кризиса, в её опустевший кабинет вошла Нарцисса Малфой. Она выглядела не просто аристократкой, пережившей очередную бурю. Она выглядела... решившей. В её глазах горел тот же стальной огонь, что и у Гермионы, только направленный в иное русло.       — Мисс Грейнджер, — начала она без предисловий. — Я забираю сына домой. Условия в Св. Мунго, как вы могли убедиться, более не являются безопасными.       Гермиона почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Забрать? Домой? В то поместье, полное призраков его прошлого? Это было бы равноценно убийству.       — Вы не можете... — начала она, но Нарцисса подняла руку.       — Я не закончила. Я забираю его в Мэнор. Но не в его старые покои. Я выделяю под его... реабилитацию... Западное крыло. Оно было закрыто со времён моего деда. Там нет... воспоминаний. Там есть только пыль и пространство. Я уже распорядилась о создании там контролируемой среды. Закрытое пространство. Магически усиленные стены, запирающиеся двери, постоянное наблюдение. И дополнительный штат прислуги. И домовых эльфов, разумеется.       Она говорила чётко, выверяя каждое слово, как генерал, излагающий план кампании.       — Но всего этого недостаточно, — Нарцисса посмотрела на Гермиону прямо. — Ему нужен его врач. Тот, кто... понимает. Тот, кто уже доказал свою... преданность делу. Я прошу вас продолжить лечение моего сына. В стенах Мэнора.       Гермиона застыла с папкой в руках. Это было безумием. Переехать в поместье Малфоев? Стать... кем? Придворным целителем? Пленником?       — Доктор Прентисс... Главный врач... они никогда не дадут на это согласия, — выдохнула она.       — Доктор Прентисс уже дала своё предварительное согласие, — парировала Нарцисса. — После недавних... событий... она, кажется, пересмотрела свою позицию относительно ваших методов. Она считает, что в данных обстоятельствах... нестандартный подход оправдан. Что касается Августуса Пью... — на её губах промелькнула что-то вроде усмешки. — Министерство весьма заинтересовано в том, чтобы сын Люциуса Малфоя не скончался при загадочных обстоятельствах в государственной лечебнице. Особенно после нападения. Неофициально, вам предоставлен карт-бланш.       Гермиона поняла. Это была не просьба. Это был ультиматум, облачённый в бархатные перчатки. Соглашайся — и продолжай бороться за него в условиях, которые мы создадим. Откажись — и мы заберём его одного в ту самую «золотую клетку», где он и сгниёт заживо.       Выбора, по сути, не было.       

***

      Визит к Прентисс накануне отъезда был коротким и тягостным. Кабинет наставницы казался ещё более аскетичным.       — Вы были правы, — сказала Гермиона, не садясь. — Я перешла грань.       — Знаю, — Прентисс смотрела на неё не с упрёком, а с усталым пониманием. — Я тоже потеряла пациентов в тот день. Не от рук тех... фанатиков. Они не пережили шума, хаоса. Их хрупкие миры рассыпались. — Она отвела взгляд. — Иногда я думаю, мы, психоманты, как сапёры. Мы ходим по минному полю чужих душ. И иногда мины срабатывают. И гибнут те, кого мы пытались спасти. Руквуд... возможно, я была слишком осторожна с ним. А вы... вы были слишком безрассудны. И в данном конкретном случае... ваше безрассудство дало бы результат. Он был бы жив. Он бы откликнулся. — Она вздохнула. — Есть старая аксиома: чтобы вытащить утопающего, иногда нужно самому зайти по горло в бушующую реку. Вы зашли. Теперь будьте добры... вытащите его оттуда. Где бы вы оба ни были.       Это было благословение. И приговор.       

***

      Поместье Малфой-Мэнор встретило её ледяным, давящим величием. Оно не было просто большим домом. Это был артефакт. Камень за камнем, он дышал историей, властью и кровью. Воздух был густым от запаха старого дерева, воска и чего-то ещё — остывшей магии и невысказанных тайн.       Западное крыло оказалось именно таким, как его описала Нарцисса — огромным, пустынным и безликим. Комнаты были лишены какого-либо декора, портретов, личных вещей. Только голые стены, камины и высокие окна, затянутые матовой плёнкой, сквозь которую лился рассеянный свет. Это было чистое полотно. И одновременно — идеальная тюрьма. Двери запирались сложными заклинаниями, «ключи» от которых были только у Нарциссы и у неё. Даже домовые эльфы появлялись только по звонку колокольчика.       Комнату для неё выделили смежную с покоями Драко. Не роскошную, но просторную. Вид из окна открывался на заросший, дикий сад — намеренно заброшенный, чтобы ничто не напоминало об ухоженных лужайках прошлой жизни.       Первые дни были самыми странными в её жизни. Она была не то заложницей, не то гостьей, не то второй хозяйкой в этом крыле. Нарцисса формально передала ей все полномочия по уходу и лечению. Прислуга — немногочисленная, подобранная, видимо, по критерию немоты и слепоты — выполняла её распоряжения беспрекословно, но избегала смотреть в глаза.       А Драко... Драко был главной загадкой. Переезд, похоже, не нанёс ему серьезной травмы. Он существовал подвешенном состоянии. Он бодрствовал, ел, позволял себя мыть и переодевать. Но его сознание было похоже на заблокированный компьютер. Взгляд — пустой. Речь — отсутствовала. Он реагировал только на её прикосновения. Когда она брала его руку, его пальцы инстинктивно сжимались вокруг её, цепляясь, как делают дети. Это было единственным доказательством, что он всё ещё там, внутри.       Она начала с малого. Она привезла с собой его шкатулку с камешками. Она снова садилась с ним на пол и раскладывала их, сортируя по цвету. Сначала он просто смотрел. Потом, через несколько дней, его рука сама потянулась к синему стеклянному шарику. Он взял его, повертел и положил обратно. Это был микроскопический прогресс. Но в условиях золотой клетки он значил больше, чем любая победа в Св. Мунго.       По вечерам, оставшись одна в своей комнате, она вела записи. Уже не официальные. А что-то вроде полевого дневника.              

ДНЕВНИК ИЗГОЯ. ДЕНЬ 15 В МЭНОРЕ.

      Он — молчаливый призрак в этих стенах. Я — его смотритель. Мы оба пленники. Нарцисса наблюдает. Я чувствую её взгляд, даже когда её нет рядом. Она отдала мне своего сына на попечение, но не доверяет. И правильно делает.       Сегодня он снова взял в руки синий шарик. Держал его почти минуту. Его пальцы запомнили текстуру. Это капля в море, но даже капля может точить камень.       Иногда ночью мне кажется, что я слышу тиканье. Но часов здесь нет. Это эхо. Эхо «Химеры» в моей голове. Мы принесли её с собой. Мы — её носители. И эта пустыня Западного крыла — наш общий карантин.       Что я делаю? Лечу его? Или просто делю с ним заключение? Где грань между терапией и совместным безумием? Я не знаю ответов. Знаю только, что не могу уйти. Потому что если я уйду, его молчание станет вечным. А моё... моё наполнится его отголосками.              Однажды ночью её разбудил звук. Не тиканье. А голос. Его голос. Тихий, но абсолютно ясный. Он доносился из его комнаты.       Она накинула халат и бросилась туда. Он не кричал. Он стоял у окна, глядя на лунный свет, пробивавшийся сквозь матовое стекло.       «Сова улетела,» — произнёс он шёпотом, но в его голосе не было бреда. Была констатация. «Ключ... он в земле. Прорастёт, когда будет готов».       Он обернулся и посмотрел на неё. Его глаза в лунном свете были серебристыми и глубокими, как озёра.       «Женщина-Свиток,» — сказал он. «Ты всё ещё здесь».       — Я никуда не уйду, — ответила она, и это была самая честная фраза, которую она произносила за последнее время.       Он кивнул, как будто этого было достаточно. Потом вернулся к своей кровати и лёг, закрыв глаза.       Она осталась стоять у двери, слушая его ровное дыхание. Впервые с момента переезда он говорил. Не бормотал, а говорил. И его слова, пусть и метафорические, были полны смысла.       Они были в ловушке. В золотой, стерильной, магически защищённой ловушке. Но в этой ловушке, вдали от суеты, от осуждения, от прошлого, начал прорастать тот самый «ключ из корня». Медленно. Мучительно. Но он прорастал.       И она, Гермиона Грейнджер, бывшая героиня войны, бывший лучший психомант Св. Мунго, а ныне — хранительница молчаливого ключа, будет ждать. Сколько потребуется. Потому что альтернативы не было. Ни для него. Ни для неё. Их судьбы сплелись в один плотный, нерастворимый узел где-то между безумием и реальностью, между врачеванием и привязанностью, между прошлым, которое не отпускает, и будущим, которое ещё предстоит написать на чистом пергаменте этих пустых стен.