День второй. До рассвета.

27-го октября 1889 года. Округ Шордич. Под утро. Предупреждение Хиггса висело в затхлом воздухе моей гостиной, тяжёлым и неосязаемым, как этот проклятый туман. «Не открывать... но и одному оставаться нельзя». Чертова дилемма, и вправду. Я сидел, пытаясь читать Монтеня, но слова расползались перед глазами, уступая место навязчивым образам. Одиночество, прежде бывшее мне убежищем, внезапно обрело зубы и когти. Каждый скрип половиц отзывался в нервах ледяной иглой. И вот — стук. Негромкий, словно пробный, робкий. Я замер, перо выпало из пальцев, сердце заколотилось о рёбра прерывисто и громко. Я не дышал, не отвечал, вжимаясь в спинку кресла. Спустя несколько мгновений, стук повторился, чуть настойчивее, и снова затих. За дверью послышались неспешные, удаляющиеся шаги. Облегчение, что тот ушёл, смешалось со стыдом и тревогой. А если это и вправду был нуждающийся? Не прошло и получаса, как раздался второй стук — отрывистый, властный, полный отчаяния. Голос, грубый и сорванный, прорезал тишину: «Эй, там кто есть! Пустите, ради Бога! На улице творится черт знает что!» Я медленно подошёл к двери, прильнув глазом к узкой щели заслонки. На пороге стояла лишь смутная тень. «Кто вы?» — выдавил я, и собственный голос показался мне чужим. «Балдрой», — последовал резкий ответ. — «Балдрой... повар, бывший военный. Я из поместья Фантомхайв, мы атакованы, все разбежались... Я отбился от... от них. Пустите, клянусь, я не причиню зла!» Рассудок, напряжённый до предела, кричал «нет», твердя о предостережении соседа. Но страх одиночества и навязчивый образ «высокого бледного» призрака оказались сильнее. Прагматизм шептал: одинокий человек — лёгкая добыча. Военный, пусть и бывший, — не худший союзник для обороны. Рука сама потянулась к тяжёлому засову. Я отодвинул его с глухим скрежетом. На пороге, окутанный предрассветной мглой, стоял крепкий, высокий мужчина в испачканной сажей и пылью униформе, с холщовым мешком через плечо. Его лицо, обветренное и усталое, было искажено искренним испугом, но в глазах, быстрых и внимательных, читалась привычка к опасности. «Черт, я думал, конец... — выдохнул он, тяжело переступая порог. — Спасибо. Фух, ну и жара... Тут у вас есть выпивка, а? Чтобы нервы успокоить. У меня свои припасы кончились».

***

Ночь, казалось, не желала отпускать свою хватку. Следующий стук раздался, когда Балдрой уже осматривал мою скромную крепость. Незнакомый голос, полный слёз и ужаса, умолял впустить, сулил богатство, молил о пощаде. Балдрой, прислушавшись, мрачно качнул головой. «Не нравится мне это, сэр, — прошептал он хрипло. — Слишком уж сладко поёт. Не отвечайте». Я, уже доверяя его солдатскому инстинкту больше, чем собственному страху, повиновался. И тогда… стук сменился яростным, бешеным скребением, словно по дереву водили гвоздём. ...А затем всё оборвалось. Сменилось вытягивающим душу, протяжным завыванием, от которого цепенели руки по швам. Мы переглянулись в немом ужасе, и в этом взгляде было больше понимания, чем в долгих речах. Четвёртый стук, прозвучавший уже в предрассветном сумраке, был иным — тихим, почти вежливым, полным отчаяния. Его сопровождал голос молодой женщины, прерывающийся всхлипами; она лепетала что-то о сбежавшей семье, о потерянном ребёнке, её слова были обрывисты и полны неподдельного страха. Я сжалился. Все-таки дама. Искренняя или сама себя таковой считает. Во всяком случае, с ней мы справиться сможем, если что. И я, уже ободрённый присутствием Балдроя, чувствуя странную смесь жалости и решимости, вновь потянулся к засову. Возможно, один спасённый стоит риска. Возможно, в этом хаосе мне придется держаться с ними вместе.