День второй. После обеда.

27-го октября 1889 года. Округ Шордич. Уже днем. Напряжение, к удивлению, несколько спало, сменившись тягучей, выматывающей тревогой. Мы существуем в каком-то подвешенном состоянии, избегая прямых взглядов, ведя вежливые, пустые разговоры. Балдрой осматривал запоры на окнах, женщина, назвавшаяся Кларой, бесцельно перебирала складки своего платья. Всё это напоминало плохо отрепетированную пьесу. И вдруг — резкий, пронзительный звонок телефонного аппарата моего отца-врача в прихожей. Звук был настолько неожиданным и чуждым этой новой тишине, что все мы вздрогнули, будто от выстрела. Я поднял трубку. В ухе затрещало, послышался голос телефонистки, и через мгновение — чужой, металлический голос, безжизненный и официальный: «От имени Её Величества и Скотленд-Ярда всем добропорядочным гражданам. В связи с чрезвычайными обстоятельствами доводим до вашего сведения первый опознавательный признак враждебных сущностей, маскирующихся под людей. Указанные объекты могут демонстрировать неестественную, восковую бледность и холодность кожных покровов, не характерную для живого человека. Будьте бдительны. О дальнейших признаках будет сообщено дополнительно.» Трубка выпала у меня из руки, повиснув на шнуре и раскачиваясь, словно повешенный. Слова повисли в воздухе, наполняя его новым, леденящим смыслом. Я медленно повернулся к своим... сожителям? Соучастникам? Потенциальным врагам? Балдрой стоял, опершись о косяк, его лицо было раскрасневшимся, он обмахивался платком. «Чёртова жара, — хрипло пробормотал он, — хоть бы туча нашлась». Его кожа лоснилась от пота. Но был ли он горячим? Я подошёл к нему, делая вид, что поправляю занавеску рядом. «Невыносимо», — согласился я, не глядя, и нечаянно (о, эта жалкая попытка выглядеть случайным!) коснулся тыльной стороной ладони его предплечья. Кожа была влажной и... какой? Тёплой? Или это была просто теплота окружения, перенятая телом, маскирующая внутренний холод? Я не почувствовал ничего, кроме липкого пота, и от этого не стало легче. Затем мои глаза встретились с взглядом Клары. Она сидела, закутавшись в свой плащ, бледная как полотно, её тонкие пальцы судорожно сжимали край скатерти. Я подошёл и протянул ей кружку с водой, которую сам только что налил. «Вам нужно пить», — сказал я, и наши пальцы встретились на глиняной поверхности. Её прикосновение было ледяным, как у трупа. Она вздрогнула и отдернула руку, прошептав что-то невнятное. От испуга? Или потому, что я чуть не разоблачил её? Я отошёл к окну, пряча дрожащие руки. Проверка не дала ответа, она лишь посеяла семя абсолютной неуверенности. Балдрой, пытающийся охладиться, может быть просто человеком. Клара, холодная от страха, может быть... кем угодно. Я заперся в своём доме, но самая страшная угроза, возможно, уже находится внутри этих стен. И я не могу быть уверен ни в ком.