Ночь вторая.

28-го октября 1889 года. Округ Шордич. Ночь. Мой дом, моя крепость, моё последнее прибежище... Теперь оно стало чем-то вроде полевого госпиталя, совмещённого с кабаком для подозрительных личностей. И я, добровольный затворник, оказался в роли смотрителя этого заведения, где каждый обитатель вызывает у меня леденящее душу сомнение. Клара не выходит из своей комнаты. Постоянный шёпот за стеной — то приглушённые всхлипы, то бессвязное бормотание — действует на нервы куда сильнее, чем те животные вопли снаружи. По крайней мере, те были честны в своей дикости. А это... это звучит как медленное погружение в безумие, капля за каплей, и я вынужден его слушать. Она либо самая хрупкая из нас, либо, и это пугает куда больше, её истерика — тонкая маскировка. Вдруг она выжидает? Балдрой... Чёрт возьми, этот человек ведёт себя так, будто всю жизнь только и ждал апокалипсиса. Он вскрыл мои запасы, сварил какую-то невообразимую бурду, вскипятил весь мой чай — и всё это с видом полковника, устраивающего полевой штаб. «Армия на пустой желудок не воюет, сэр». От этих слов мне хочется либо кричать, либо смеяться. Он сидит у двери, пускает клубы дыма из своей вонючей самокрутки и смотрит на засовы так, будто вычисляет траекторию пушечного ядра. Его решимость обнадёживает, да. Но она же и пугает. Он слишком уж хорошо приспособился. Слишком быстро. Неужели человеческая душа может так легко принять новый порядок вещей? Или это не человеческая душа? И вот — стук. Первый за эту ночь. Тихий, но назойливый, как зубная боль. Женский голос: «Пожалуйста, я видела свет... Мое имя Моди. Я медсестра. Я могу помочь!» Помочь. Какое сладкое, какое желанное слово в этом аду. Я посмотрел на Балдроя, ищу хоть какое-то руководство к действию в его глазах. «Медсестра не помешает. Раненых может прибавиться», — бросил он с убийственной практичностью. Я впустил её. Моди... Женщина с умными, испуганными глазами, в слишком чистом для этих улиц платье. Её участие кажется искренним. «Я слышала, тут дама плачет... Мне можно к ней?» — сразу же спросила она. И я подумал: либо она и впрямь сестра милосердия, либо её милосердие — лишь ключик, чтобы проникнуть в самые уязвимые уголки моего убежища. А потом был второй стук. Неловкий, почти комичный, словно кто-то барабанил по двери костяшками пальцев. И голос — молодой, с простоватым акцентом, полный какой-то дурацкой, неуместной надежды: «Мистер Балдрой? Это я, Финниан! Из поместья!» Реакция Балдроя была мгновенной и странной: облегчение, смешанное с раздражением. «Финни?! Черт возьми, парень, как ты выжил?» — крикнул он, но рука его не потянулась к засову. Он смотрел на меня. «Это наш садовник, — пояснил он. — Парень... простой. Но сильный, как бык. Если он настоящий — нам крупно повезло». «Если он настоящий». Эти слова повисли в воздухе. Я открыл дверь. И увидел его — долговязого парнишку, еще мальчишку, с руками в земле и глуповатой, сияющей улыбкой. «Мистер Балдрой! Я вас нашел!» — выпалил он. И эта улыбка, эта детская, почти идиотская радость среди всеобщего ужаса... она показалась мне самой жуткой вещью за последние двое суток. Его физическая сила ощущалась в каждом движении, в том, как он стоял, заполняя собой проём двери. Он либо самое невинное существо в этом новом мире, не ведающее, что творится, либо... идеальная личина. Вдруг эта простота — лишь приманка? Вдруг за ней скрывается та самая «восковая» сущность? И вот мы здесь. Пятеро. Я, Балдрой — мой военный советник, в котором я не уверен; Клара — воплощение истерики, что может быть как настоящей, так и притворной; Моди — образец самообладания, что настораживает ещё больше; и Финниан — дитя природы, чья мощь может нас спасти или уничтожить. Я более не хозяин этого дома. Я — тюремщик в собственной крепости, заключивший себя в камеру с теми, кто, возможно, лишь притворяется людьми. И тихий шёпот Клары за стеной звучит для меня как эхо моего собственного страха.