Ночь четвертая.

30-е октября 1889 года. Округ Шордич. Около четырех часов утра. Лёд под ногами только метафорический, на деле ужасная жара, склеивающая из без того неподатливые пальцы. Ночь выдохлась, уступая место серому, безжизненному свету, что крадётся по улицам, неся гибель. Я вышел, пока они спали — или притворялись спящими. Мой ранец оттягивал плечо: ружьё, патроны, нож, плотная ткань на случай, если рассвет застанет меня врасплох. Я был похож на пародию на путешественника, бегущего из своего собственного дома. Перед тем как скрыться в переулке, я обернулся. В окне на втором этаже, в той самой комнате, где спит Сиэль, стоял неясный силуэт. Не двигался. Просто наблюдал. Финниан? Мэйлинь? Или сам мальчик с пентаграммой вместо глаза? Неважно. Они видели, что я бегу. И это лишь подстегнуло меня. Я брел по безлюдным улицам, пробираясь сквозь баррикады из перевёрнутых экипажей и разбросанного скарба. И тогда я увидел Его. На перекрёстке, освещённый бледным, ущербным светом уличного фонаря, стоял высокий и бледный мужчина в безупречном чёрном костюме. Он был окружён кольцом перепуганных людей — пять или шесть душ, умолявших о пощаде. Он не спеша обходил их, как аукционист осматривает скот. Его движения были выверены, спокойны, лишены суеты. Он задавал вопросы тихим, вкрадчивым голосом. Я не различал слов, но видел, как один из мужчин, не сумев ответить, вдруг замер, а затем беззвучно осел на землю. Ни звука. Просто... погас, оставив вокруг себя увеличивающуюся лужу… черной жидкости? И тогда Он повернулся ко мне. Его губы растянулись в улыбке. От неё похолодела кровь. Это была не улыбка радости или приветствия. Это была улыбка учёного, увидевшего редкий экземпляр насекомого, воткнутого булавкой в коллекцию. «Любопытство — опасный порок для человека, — Его голос был бархатным и глубоким. — Но вы, кажется, оказались в эпицентре моего маленького... социального эксперимента. Ваше убежище стало идеальной лабораторной чашкой Петри. И результаты начинают меня интриговать.» Я поднял ружьё, ствол дрожал вместе с моими руками. «Вы... Вы и есть Высокий и Бледный?» Он посмотрел на моё ружьё с таким выражением, будто я направил на него деревянный меч. Его улыбка стала шире, почти снисходительной. «О, нет. Я просто дворецкий дома Фантомхайв. Меня зовут Себастьян.» Фантомхайв. Эта фамилия преследует меня, как проклятие. «Чёрт побери! — вырвалось у меня, голос сорвался на злобный шёпот. — Эта фамилия... она везде! И это ваших рук дело?» Он проигнорировал мой вопрос, его взгляд, пронзительный и алый, буравил меня. «Что заставило вас покинуть безопасное, хоть и переполненное грызунами, гнездо?» И я выпалил всё. Свой страх, своё одиночество, свою уверенность, что в моём доме завёлся Гость. Я говорил, задыхаясь, чувствуя, как последние остатки самообладания покидают меня. Себастьян слушал, не шелохнувшись. Когда я закончил, его улыбка стала ослепительной, почти неестественной. И тогда я разглядел его зубы. Идеально ровные, ослепительно белые... и каждый из них был острым, хищным клыком. «Я могу вам помочь, — произнёс он сладко. — Я могу очистить ваш дом от этой... нечисти. Но взамен вы должны будете мне кое-что.» «Что?» — прошептал я, уже чувствуя капкан. «Вы найдёте подходящий дом для всех обитателей дома Фантомхайв. И... найдёте способ, — на этом слове его улыбка стала поистине дьявольской, — поселить их там. На постоянной основе.» Он сделал паузу, давая мне понять весь ужас его предложения. «Видите ли, после катаклизма я уже выбрал для них идеальное жилище. Ваш дом. И теперь вам придётся заплатить за право называть его своим. Плата — ваша воля, ваша свобода и ваше одиночество. Вы хотели союзника? Поздравляю. Вы его нашли.»