Глава 4, в которой Эван Уокер пытается быть похитителем, а Джин Лоран — гастрономическим критиком

      Первая ночь была пыткой. Эван приковал Джина наручниками к изголовью солдатской койки. Сам он лег на пыльный диван у двери, вздрагивая от каждого скрипа. Джин Лоран не спал. Эван это знал. Он слышал, как тот ворочается на койке. Слышал тихие, ядовитые французские ругательства, которые тот шипел в подушку.       — Quelle horreur... un lit de camp... sale...       В какой-то момент, часа в три ночи, Эван не выдержал:       — Ты можешь просто заткнуться и спать?       Из темноты раздался ледяной, полный страдания голос:       — Спать? Dormir? В этом? — Джин Лоран сел на койке. В лунном свете его силуэт в пиджаке выглядел абсурдно.       — Ты хоть представляешь, что этот матрас сделает с моей одеждой? Он впитывает запах... la pauvreté! Я буду пахнуть, как твой диван!       Утро не принесло облегчения.       Эван проснулся разбитым. Джин, напротив, сидел на койке, раздраженный и явно скучающий, но с идеально прямой спиной. Он выглядел так, будто провел ночь не в плену, а на самом скучном приеме в мире. Его костюм, хоть и помялся, все еще выглядел дороже, чем вся жизнь Эвана.       — Ты проснулся, — констатировал Джин, не поворачивая головы. — Прекрасно. Я составил список того, что нам понадобится. Но сначала — кофе. Эван моргнул, пытаясь осознать реальность.       — Я... я тебе не официант.       — Нет, — Джин повернулся. Он выглядел на удивление бодрым для человека, который ночью не спал, судя по периодически повторявшимся ругательствам в сторону кровати, чем мешал спать и Эвану. — Ты мой похититель. Твоя работа — поддерживать во мне жизнь. А моя жизнь невозможна без кофеина. Неси.       Эван, чувствуя себя полным идиотом, пошел на кухню. Там, в пакетах, которые он завез заранее, был растворимый кофе в банке и пачка консервированных бобов. Он вскипятил воду на старой плитке, налил кипяток в щербатую кружку, сыпанул туда ложку гранул и принес "завтрак".       Джин посмотрел на кружку. Потом на Эвана. Потом снова на кружку.       — Это... что?       — Кофе, — буркнул Эван.       Джин осторожно, двумя пальцами, взял кружку, поднес к носу, понюхал. Его лицо исказилось в такой гримасе невыносимого страдания, будто ему предложили выпить яд.       — Это не кофе. Это коричневая пыль, пахнущая разочарованием. Я не буду это пить. Я требую настоящий кофе. Immédiatement!       — Я не... что? — Эван нахмурился. — Я не понимаю.       Джин закрыл глаза и сделал глубокий, мученический вдох.       — Im-mé-dia-te-ment, Уокер. Не-мед-лен-но. Ты что, вообще ни одного языка не знаешь, кроме своего примитивного английского?       — Тогда останешься без кофе! — огрызнулся Эван, ставя перед ним банку бобов и ложку. — И вот, ешь. Джин Лоран посмотрел на этикетку. "Ковбойские бобы в томатном соусе". Он медленно поднял взгляд на Эвана.       — Скажи мне, Уокер. Ты когда это покупал, ты руководствовался принципом "лишь бы выжил" или "пусть страдает перед смертью"?       — Это нормальная еда!       — Ce n'est pas de la nourriture, мой дорогой, это не еда. Это гастрономический эквивалент депрессии. Посмотри на этот состав! — он ткнул пальцем в этикетку. — Консерванты, красители, и что-то, что они стыдливо называют "мясным продуктом". В Древнем Риме рабов кормили лучше! Я могу прочитать тебе лекцию о диете гладиаторов. На латыни. Хочешь?       — Я не...       — Hordeum! — начал Джин громко и монотонно. — Они ели ячмень, Уокер! А не эту химическую жижу! Я отказываюсь это есть. Je fais la grève de la faim!       — Что... "грев"? Лоран посмотрел на него как на идиота, но все же удосужился объяснить.       — Я объявляю голодовку, пока ты не принесешь мне что-нибудь съедобное. Яйца. Свежий хлеб. Авокадо. И нормальный кофе.       Эван смотрел на него. Он понял, что этот человек не шутит. Он умрет здесь от голода просто из-за снобизма.       — У меня нет денег на авокадо!       — Это твои проблемы, — пожал плечами Джин. — У тебя есть моя жизнь. Ты несешь за нее ответственность.       Через час Эван, проклиная все на свете, ехал обратно в город.