Глава 3

Ночь опустилась на Малфой-Мэнор как тяжёлое покрывало: плотная, влажная и безжалостная. Внутри дома пахло воском, кожей и старым табаком — запахи тех, кто оставил тут свои кости и свои тайны. Гермиона стояла в центре зала, на неё падал свет одной одинокой свечи; вокруг — те, кого она выбрала, и те, кто выбрал её. Тео первым нарушил молчание, его голос был ровен и тяжёл, как камень, который кто-то сбросил в пруд жизни. — Люциус взял власть и начал «чистку крови». — Он отлёгся на стуле, будто появившийся образ был ему тягостью. — Он убирает всё, что считает несоответствующим идее чистоты. После смерти Нарциссы… он сошёл с ума. Слова отскочили от стен и селись в груди, как холодные камушки. Гермиона молча подняла руку. Её пальцы были бледны, но хватка — уверенной. Она посмотрела на Тео, потом на Пэнси и Блейза — на тех, кто стал ей плечом, клинком и тенью. Их лица отливались в темноте: решимость, усталость, что-то близкое к страху — но страх уважения. — Если закон не очистит этот мир — я очищу его сама, — произнесла она ровным голосом. Тон не требовал аплодисментов. Он требовал согласия. Пэнси, улыбнувшаяся уголком губ, кивнула. Блейз опустил взгляд, словно считая что-то невидимое в пальцах. Тео сжал кулак, а затем выпустил воздух, уже не в силах скрыть озабоченности. Гермиона прошлась по столу и достала свёрток — последнюю реликвию, которую когда-то носил Драко: старый герб Министерства, захваченный в одной из вылазок, и потёртая мантия Аврора, что когда-то висела в её амбаре, как память о другой жизни. Она развернула мантии, почувствовала подклад — запах института, запах правил, которые предали их. Рядом, словно реликт ушедшей эпохи, она разложила обветшавший, но все еще гордый фамильный герб Малфоев: на тяжелой, расшитой золотом и серебром ткани извивалась серебряная змея, обвивающая клинок меча. Это был символ прошлого, символ ушедших традиций и ложной гордыни. Ее палочка взметнулась, и древний символ вспыхнул. Не просто загорелся — он полыхнул, словно охваченный незримым пламенем гнева и очищения. Золотые нити превратились в искорки, серебряная змея растаяла в мириадах светлячков, и вот уже от ткани остался лишь тонкий слой черного пепла, беззвучно осевший на полированной поверхности дерева. Акт кремации старого мира. — С этого дня, — ее голос был низким, но проникновенным, наполненным абсолютной властью, — Мы больше не следуем анахроничным, пустым законам крови, что прогнили насквозь. Они привели нас к упадку. — Тогда чему? — спросила Пэнси, ее голос звучал непривычно серьезно, лишенный обычной колкости. Гермиона перевела на нее взгляд — медленный, проницательный, изучающий, словно оценивала каждую нить ее существа. — Силе. Лояльности. Умению выживать в мире, где слабых пожирают, а верность покупается кровью. — Она провела ладонью по еще теплому пеплу, оставляя на нем четкие, темные следы — первые штрихи нового миропорядка. — Мы создадим Клан. Раз уж пожиратели возвели этот магловский порядок, как культ. Не просто мафию, что прячется в тенях, но Империю, выкованную из стали и воли. Свою. И каждый, кто осмелится встать на нашем пути, кто посмеет оспорить наше право, падет. Будет стерт в пыль, как этот герб. — А Министерство? — уточнил Блейз, его вопрос был скорее риторическим, пропитанным цинизмом. — Министерство мертво. Им просто забыли об этом сказать. В зале воцарилась тяжелая, осязаемая тишина. Казалось, даже воздух стал плотнее от веса ее слов. Потом Пэнси тихо хмыкнула, ее губы изогнулись в кривой усмешке, в которой смешались ужас и восхищение. — Знаешь, Грейнджер, когда ты сказала “империя”, у меня мурашки пошли. Настоящие, от ужаса и восхищения одновременно. — Нет. — отрезала Гермиона, ее голос был твердым, как алмаз, не оставляя места для споров. — Малфой. Мы не будем жить по их законам, — сказала она. — Они слепы. Их справедливость — фарс. Мы создадим собственный порядок. Пламя от свечи вздрогнуло, и она поднесла ткань к огню. Герб загорелся мягко, сначала как будто от сострадания, потом — с треском. Пламенем залило серебро, символы стёрлись, и на глазах, собравшихся то, что было знаком официоза, превратилось в крошки. Она сжала мятую бумажку, дождик был в каждом вдохе — как будто старый мир подхватывали по капле. — Решение: принцип “равенства в крови и силе”. — Её слова были как приговор и как клятва одновременно. — Мы больше не будем рабами родословий, которые позволяли отцам убивать сыновей из страха перед пятном. Мы будем править по способности защищать, по уму и жесткости. Тео не мог не вмешаться. Он шагнул вперёд, его голос дрогнул только на мгновение, но этого хватило, чтобы звучало искренне. — Гермиона… слушай меня. Если ты переступишь — пути назад не будет. Ты сама станешь тем, кого ненавидишь. Она посмотрела на него. В её взгляде вспыхнул тот самый хищный холод, который редко видел даже Тео — как у кошки, застигнутой врагом. На ресницах, казалось, отливалась сталь. — Я уже стала, — произнесла она тихо, и в этой фразе не было сожаления. Было завершение. Слова повисли в воздухе, и каждый чувствовал, что мосты были сожжены заранее. Тео опустил голову: предупреждение было брошено, но выбор сделан. Ночь проглотила остатки бумаги, и в тишине, что последовала, Гермиона обрисовала план. Она разложила карты — не бумажные, а людские: кто за кем стоит, у кого ещё есть связи в Министерстве, кто готов продавить старые контракты, а кто помрёт за идею чистоты. Блейз записывал, Пэнси шепталась с разведчиками, Тео — с людьми, которым можно доверять. — Символично сжигаем то, что нас предавало, — сказала она, пока хранилище племен отражало её лицо словно маску. — Символы старого порядка не для нас. Мы очистим новый мир от пепла. Её глаза сверкнули — не пламенем, а хищью уверенностью. Этот блеск заставлял людей склоняться не из любви, а из инстинкта выживания: тот, кто ведёт — и тот, кто может уничтожить. Собрание распалось по комнатам, но решения не растворились: старые традиции разрывались по швам, а на их месте вырастало что-то иное — Кодекс, написанный тихими словами и обещаниями крови. По коридорам поползла весть, и к утру Малфой-Мэнор был наполнен людьми, готовыми к тому, что будет дальше. Тео ещё стоял у двери, смотря ей вслед. Он знал правду, которую боялся озвучить: тот, кто поднимает меч, сам становится мишенью, и зачастую меч возвращается в руку мастера, чтобы воткнуться в его собственное сердце. Гермиона же, сжигая старые ткани, превратила свою боль в огонь. И в этом огне родилась не только сила — родилась гордость. Та самая гордость, что поднимает человека над другими, но которая шепчет: «Ты — избранная». Та, что медленно, как инъекция, делает тебя не богом, а чудовищем, уверенным, что у него есть право судить. Она вышла на балкон, и лунный свет лег на её плечи как корона. В её ладони осталась пепел — пепел правил, которые предали их. И в этот момент она поклялась: никто больше не посмеет решать за тех, кого она любит. Новый Клан встал на ноги. Старые символы сгорели. А в её глазах теперь жила уверенность — опасная, непреклонная и окончательная. Пламя уютно и хищно плясало в очаге, его золотые отсветы отражались в толстом хрустале бокалов с густым, темно-рубиновым вином. Пэнси, словно одержимая ритуалом, монотонно раскладывала карты на небольшом столике, то ли предсказывая будущее, то ли просто занимая руки, пока Блейз в своем вечном кожаном блокноте делал пометки, его перо бесшумно скользило по пергаменту. А Гермиона, опираясь локтем на каминную полку, курила, выпуская тонкие струйки дыма в мерцающий воздух и не отрывая взгляда от гипнотизирующих танцев огня. — Мы правда готовы на это? — голос Тео был едва слышен, сотканный из сомнений и почтительного ужаса, лишь чуть превосходя шепот огня. Она не ответила сразу. Длинная, тяжелая пауза растянулась в зале, наполненная шорохом карт, скрипом пера и тихим потрескиванием дров. Ее взгляд скользнул от пламени к его лицу, и в ее глазах, теперь глубоких, как осенние озера, отразилась вся бездна пережитого. — Когда Драко умер, я думала, что больше ничего не чувствую, — наконец произнесла Гермиона, каждый слог был отточен, как лезвие. — Будто сердце стало камнем, а душа высохла. Но потом я поняла: чувствую ярость. Настоящую. Жгучую, всепоглощающую. И если эта ярость — это всё, что у меня осталось от прежней жизни, значит, я превращу её в порядок. — Ты не станешь…? — Теодор не мог не задать этот вопрос, хотя в его голосе сквозила мольба. Опасение, что она, та самая Гермиона Грейнджер, утонет в этой тьме. Он знал, что его лучший друг не хотел бы этого. Драко любил Гермиону Грейнджер. Именно её. До безумия. Такую странную, правильную. С вечными заучными фразочками и фактами о жизни. Ту, что могла ему сказать: «Драко, нет.» и Малфой, Салазар возьми, слушался! Тео отвёл взгляд, пряча боль. Он помнил ту Гермиону, что верила в равенство, дружбу, светлые идеалы, в то, что добро всегда побеждает. В ту, что готова была отдать жизнь за тех, кто в неё верил. Этой девушки больше не существовало. Осталась только женщина, в которой пульсировала магия разрушения, облеченная в изящное тело, но с душой, закаленной в чистилище. Поздней ночью, когда карты были собраны, блокнот закрыт, а гости разошлись, Гермиона осталась совершенно одна в пустом, гулком зале. Тишина давила, как бархатная ткань, и лишь пламя камина обеспечивало хоть какое-то подобие тепла. На столе, где когда-то лежал сожженный герб, теперь медленно остывал серебряный медальон с выгравированным KODEX, его грани тускнели, словно впитывая мрак. Огонь в камине отражался в ее глазах, делая их похожими на два тлеющих уголька в темноте. Гермиона взяла бокал вина, его тяжесть приятно ощущалась в ладони, и подняла его в воздух. — За тебя, Драко, — прошептала она, и в этом шепоте была вся неизмеримая боль утраты, смешанная с неистовой жаждой возмездия. — Я уничтожу всех, кто дышал рядом с твоим убийцей. Каждый вдох, что они делали, пока ты истекал кровью — станет их последним. Я обещаю. Она сделала глоток. Вино было густым, почти чёрным, и, казалось, оставляло на языке горькое, металлическое послевкусие. Оно пахло кровью. Ее кровью, его кровью, кровью всех, кто стоял между ней и ее целью. Снаружи завывал дикий, безудержный ветер, сотрясая окна Малфой-Мэнора, и казалось, будто весь мир, затаив дыхание, прислушивался к ее страшной клятве, принимая ее как предвестника надвигающейся бури.

…

Нельзя жить прошлым. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Эта фраза, как заклинание, всплывала в её голове, преследуя, словно навязчивый мотив. Она повторяла её себе снова и снова, пытаясь убедить себя, что нужно двигаться дальше, что прошлое — это лишь тяжёлый груз, который тянет её на дно. Но, как бы она ни старалась, прошлое продолжало держать её в своих цепких объятиях. Тогда зачем Гермиона каждую ночь прослушивала его голосовые сообщения? Да, она уговорила его научиться пользоваться телефоном, когда уезжала в магловский Лондон. Она даже хотела познакомить его со своими родителями. Зачем, задыхаясь от боли, обнимала мужские рубашки, которые до сих пор были пропитаны его запахом? Зачем часами слушала до боли родной голос, такой нежный, такой любимый, что каждая нота, каждая интонация врезалась в память, словно выжженная рана? "Если вы думаете, что фотографии не важны - подождите, пока они станут единственным, что у вас останется" Потому что в телефоне нём находилось всё. Голосовые, записи звонков, малое количество фотографий, бережно сохраненных. В памяти всплывали их дни, проведенные вместе, их прощание которого не было, его взгляд, полный любви и… предчувствия. Сердце сжималось от боли, и Гермиона вновь и вновь прокручивала в голове события, пытаясь найти ответ на вопрос, почему всё так случилось. Почему судьба оказалась так жестока? В какие-то моменты ей действительно казалось, что его не существовало. Что Драко, её Драко - просто игра больного и одинокого воображения, плод её фантазий. Что она сама придумала эту любовь, эту страсть, эту боль. Но огромная дыра внутри, зияющая пустота, которую ничем было не заполнить, говорила об обратном. Говорила, что он был. Что он жил. Что он любил. И что его больше нет. И эта пустота, эта невыносимая тяжесть, была её вечной ношей. Её призраками памяти. И вот, из динамика телефона, из прошлого, доносились его слова, разрывая душу на куски. Это были его сообщения, осколки его голоса, запечатлевшие его характер, его любовь, его боль. “Будь у меня ещё тысячи жизней, я бы в каждой из них, любил бы тебя, моя ведьмочка.” — и от этих слов, от этого обещания вечной любви, сердце сжималось от горя и нежности. По щеке покатилась слеза. Гермиона зажмурилась, отвернувшись от яркого экрана в темноте, в попытке спрятаться от боли, от этих воспоминаний, от призраков, мучивших её по ночам. Она позволяла себе плакать, давала волю чувствам, которые так долго сдерживала. И в этом плаче была вся её боль, её утрата, её любовь, которая пережила смерть, но не смогла пережить забвение. И мир вокруг, казалось, сжимался вместе с ней, сочувствуя её горю. Гермиона задрожала, словно от холода. Слезы хлынули с новой силой, заглушая собой все остальные чувства. Она не могла больше это слушать. Не могла выносить этот голос, эти слова, эти воспоминания, которые разрывали её изнутри. Слёзы текли по щекам, обжигая кожу, и женщина, наконец, дала волю чувствам. Словно плотина, сдерживавшая бурный поток, рухнула, и вся боль, накопившаяся за долгие годы, вырвалась наружу. Она плакала, всхлипывая, захлёбываясь в собственных эмоциях, беззвучно. В кромешной темноте, освещаемой лишь тусклым светом от экрана телефона, она снова и снова прокручивала в памяти те события, которые навсегда изменили её жизнь. Вспоминала его улыбку, его смех, его прикосновения, которые теперь были лишь призраками прошлого. Она чувствовала его запах, запах табака и одеколона, который въелся в её одежду, в её постельное белье, в самую её душу. И от этого становилось только больнее. Она видела его лицо, его глаза, в которых отражалась такая безграничная любовь, что теперь, когда его не было рядом, эта любовь превращалась в бездну отчаяния. Гермиона прижала к себе подушку, впитывая в неё слёзы, и в этот момент ей казалось, что она тонет. Тонет в море горя, тонет в воспоминаниях, тонет в своей вине. Она не смогла уберечь его. Не смогла защитить. Она, сильная, властная женщина, не смогла справиться с обстоятельствами, которые привели к его смерти. В голове мелькали вопросы, на которые не было ответов. Что если бы она была осторожнее? Что если бы она смогла предотвратить все это? Что если бы она знала о планах Люциуса заранее? Но ответы так и не находились. Оставалась лишь боль, терзающая душу, и осознание того, что ничего уже нельзя изменить. В какой-то момент плач утих, оставив после себя лишь опустошение. Гермиона лежала в темноте, чувствуя себя совершенно разбитой. Её сердце ныло, разум был затуманен. Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Вытерла слёзы и, тяжело поднявшись с кровати, подошла к окну. Холодный ночной воздух коснулся её лица, принося глоток свежести. Она снова курила. Курила, потому что он курил. Курила, потому что это помогало. Курила, потому что ненавидела себя. Курила, потому что не хотела жить. Достала сигарету из пачки, лежавшей на прикроватной тумбочке. Зажигалка щёлкнула, осветив на мгновение её измождённое лицо. Яркий огонёк плясал в темноте, отражаясь в её заплаканных глазах. Она затянулась, глубоко вдохнув едкий дым. Дым обжигал горло, но приносил временное облегчение, заглушая боль, хоть ненадолго. Ей нужно было что-то, что могло бы отвлечь её от терзающих мыслей, что могло бы помочь ей пережить эту ночь. Она стояла у окна, вдыхая табачный дым, и смотрела на небо. Сигарета догорела до фильтра, обжигая пальцы. Гермиона бросила окурок в пепельницу, полную таких же мертвых останков. Ночь сгущалась, обволакивая комнату мраком. Женщина чувствовала, как тьма проникает внутрь нее, поглощая последние искры света. Хотелось кричать, биться головой о стену, но сил не было даже на это. Осталась лишь апатия, безразличие ко всему, что происходит вокруг. Она сделала шаг назад от окна, чувствуя, как ноги становятся ватными. Ей казалось, что если она сейчас не ляжет и не закроет глаза, то просто рухнет на пол. Тело требовало отдыха, мозг отказывался работать. Все чувства притупились, осталась лишь тяжелая, давящая усталость. Словно если сейчас она не поспит, то умрет. Дойти не успела. Отключилась.