Глава 4

"Есть момент, когда боль становится сладкой. Когда ты перестаёшь быть жертвой — и становишься судьёй." В тот вечер дождь не просто лил — он низвергался с небес, как будто само небо пыталось смыть с оскверненной земли всю грязь, кровь и боль, что на ней остались. Но никакая буря, никакая небесная ярость не могла очистить то, что уже загнило до самой сердцевины. Гермиона снова стояла у высокого окна Малфой-Мэнора, ее фигура была темной, неподвижной тенью на фоне разбушевавшейся стихии. Ее взгляд скользил по алым всполохам заклинаний, что прорезали завесу дождя и ночи, отражаясь в стекле. Внизу, на тренировочной площадке, невзирая на ненастье, сражались бойцы — новые солдаты ее Империи, выкованные из отчаяния и ненависти. Их отточенные удары, резкие вспышки света от щитов и проклятий отражались в окне, как призрачные отблески чужой, непрекращающейся войны, которая теперь стала ее войной. Она просто смотрела — спокойно, почти безразлично, словно наблюдала за спектаклем, не имеющим к ней никакого отношения. Тео вошёл без стука. Он редко позволял себе такую вольность, всегда уважая ее личное пространство, но сегодня его взгляд был тревожным, тяжелым, как предчувствие беды. — Новости, — коротко произнес он, его голос был глухим. Гермиона не обернулась. Её глаза продолжали следить за танцующими огоньками внизу. — Говори. — Мы нашли его. Люциус. Её пальцы, только что неподвижно лежавшие на подоконнике, дрогнули, едва заметно сжавшись. Это было не удивление, а скорее подтверждение давно ожидаемой неизбежности. — Где? — вопрос был низким, почти неслышным, но в нем прозвучала сталь. — Старая усадьба Гринграсс. У него — остатки людей, старые связи, давно забытые. Он прячется, как загнанный зверь. Но… — Тео замолчал, его слова повисли в воздухе, отравляя его. — Но что? — Гермиона наконец повернула голову, ее глаза теперь были прикованы к его лицу, требуя продолжения. Тео подошёл ближе, его шаги были тихими, осторожными, как будто каждое слово, что он собирался произнести, могло обжечь. — Он... сам отдал приказ убить Драко. Не из-за власти. Он верил, что очищает род от позора. После смерти Нарциссы… он сошёл с ума. Полностью. Гермиона, Драко сам пошел туда. — Теодор поджал губы, — Боялся за тебя. Мир вокруг будто рассыпался на тысячи мельчайших осколков. Все звуки стихли — крики бойцов, шепот дождя, даже треск огня в камине. Остался только оглушительный, неистовый стук ее собственного сердца, отбивающий ритм катастрофы. Гермиона обернулась медленно, словно боялась, что резкое движение сломает последние остатки реальности, удерживающие ее на краю пропасти. Ее лицо было бледным, как мрамор. — Повтори. — Письмо. — Тео, словно выполняя тяжелый приказ, протянул ей сложенный конверт, его пальцы слегка дрожали. Она взяла его. Бумага была плотной, пергаментной, а почерк — знакомый, витиеватый почерк Люциуса Малфоя. И с каждым словом, прочитанным вслух ее собственным внутренним голосом, ее дыхание становилось тише, почти неслышным. "Драко должен уйти. Он слаб. Слабость — заразна. Род должен быть чистым. Проклятая кровь сгубит нас всех. Если на нем закончится чистокровный род, пусть так." Буквы плясали перед глазами, сливаясь в кровавую кашу. Ее пальцы сжались, и край пергамента мгновенно вспыхнул, пожирая слова, что уже навсегда въелись ей в душу. Огонь метался по бумаге, пока от письма не остался лишь легкий пепел, осыпавшийся на ладонь. — Очистить род… — прошептала она, и в ее голосе прозвучала такая ледяная ярость, что от нее веяло холодом. — Он очистит его от самого себя. От своей гниющей души, от своего безумного существования. Тео сделал шаг вперёд, его глаза были полны отчаянного беспокойства. — Гермиона, если ты сейчас пойдёшь по этому пути — пути абсолютного, безжалостного возмездия — ты не вернёшься. Ты окончательно потеряешь ту, кем была. — Путь назад кончился тогда, когда я похоронила его, — ответила она, ее взгляд был непоколебим, как скала, о которую разбиваются волны. — Тогда не стало старой Гермионы. Хватит читать мне мораль. Он опустил взгляд, признавая поражение. — Тогда, пожалуйста… не теряй себя окончательно. Я серьезно, я обещал Драко. Гермиона усмехнулась — холодно, устало, словно эти слова стоили ей последних сил. — Себя я потеряла, Тео, когда поверила в справедливость. В то, что мир может быть добрым. В то, что закон защитит. Это было самой большой ошибкой в моей жизни. Сняла кольцо. Подержала в ладони. Потом надела обратно. — Прости, Драко, — прошептала она. — Но я не позволю им забыть твоё имя. И тогда впервые за год — улыбнулась. Холодно. Опасно. Так, как улыбаются те, кто уже умер, но всё ещё ходит среди живых. На следующее утро весь Малфой-Мэнор знал: началась охота.