Глава 5

Дни и ночи слились в один непрерывный, серый поток. Гермиона не различала их, ведомая лишь одной целью, одним голодом. Подчиненные клана Малфой, как стая гончих, прочёсывали каждую деревню, каждое тайное убежище, каждую старую, забытую усадьбу, где мог скрываться Люциус. Её приказы звучали ровно, без единой нотки истерики или сомнения: "Живым. Мне." Это было не просто указание, а приговор. Она не спала. Не ела. Лишь двигалась, словно механизм, заведенный чудовищной волей. Плоть, созданная из цели, плоть, которая стала лишь оболочкой для её беспощадной решимости. Пэнси, с её обычным цинизмом, пыталась шутить, но даже в её голосе не было прежней жизни, лишь отголосок былого. — Гермиона, ты превращаешься в… я даже не знаю. — В предупреждение. — отвечала она, не отрываясь от карты, что лежала перед ней. На третью неделю поисков, когда отчаяние начинало подтачивать даже самых стойких, её люди захватили Септима Кэрроу — старого, преданного прислужника Люциуса, бывшего Пожирателя Смерти, чье имя было синонимом жестокости. Как оказалось, усадьба Гринграсс была пустой, и пришлось искать снова. Ох, это изрядно бесило Гермиону. Она не любила делать двойную работу. Его притащили в сырой, холодный подвал Мэнора, скованного магическими цепями, избитого, но все ещё ухмыляющегося, с немым вызовом в мутных глазах. Гермиона спустилась к нему ночью, когда даже тени казались гуще, а звуки — приглушеннее. Её волосы, черное полотно, ниспадали вокруг бледного лица. Кожа — почти белая, словно она была вырезана из лунного камня, глаза — как сталь, холодные и беспощадные. В её руке, как продолжение воли, покоилась палочка. — Где он? — спросила она просто, её голос был лишен всяких эмоций, ровный, как пульс мертвеца. Кэрроу рассмеялся, хрипло, надрывно. Струйка крови потекла из уголка его рта, оставляя красный след на грязном подбородке. — Даже если бы я знал, — прохрипел он, в его словах была насмешка, — Я бы не сказал. Я умру, но не предам. Мы «Священные 28». — Знаешь, — констатировала она, не давая ему ни малейшего шанса на блеф. — Я не боюсь твоего «Avada», девочка, — усмехнулся он, харкнув кровью. — Ты не из таких. Не убийца. Гермиона наклонила голову, и этот жест был страшнее любого проклятия. — Да что ты? Она знала, что «Crucio» — не просто заклинание. Это обнажённая боль, разрывающая плоть и душу. Но ее новый способ был иным, более тонким, более изощренным. Магия через чувства, через соприкосновение. Не разрушать тело, не оставлять внешних следов. Разрывать душу, превращать сознание в хаос. Она медленно, почти нежно, коснулась его виска кончиком палочки. — Sentire Dolorem, — прошептала она, и в её голосе прозвучало что-то древнее, что-то, что было старше самой магии. Вспышка — не света, а внутреннего, ментального взрыва. Глаза Кэрроу широко раскрылись, в них отразился невыразимый ужас. Крики вырвались из самой глубины его горла, не похожие на человеческие, на вой, на визг, на нечто, не поддающееся описанию. Гермиона чувствовала, как эмоции Кэрроу проникают в неё, как грязные реки в океан — страх, ненависть, отчаяние, воспоминания о каждой смерти, которой он был свидетелем, о каждом злодеянии, совершенном его руками, о каждой жертве, которую он пытал. И вместо жалости, вместо отвращения — она почувствовала… власть. Абсолютную, пьянящую власть над чужой душой. Тео стоял у двери, его лицо было бледным, но он не вмешивался. Он видел, как зрачки Гермионы расширяются, как ее губы дрожат, словно от восторга, от чистого, незамутненного триумфа. — Говори, — тихо сказала она, и в этом слове не было просьбы, а лишь приказ, перед которым невозможно устоять. Кэрроу задыхался, его тело билось в конвульсиях, но теперь уже не от боли, а от ужаса. — Северо-восток… старая часовня Россьеров… он там… там прячется… — Его голос превратился в хрип. — Превосходно. Она опустила руку. Заклинание оборвалось. Мужчина рухнул, безжизненный, как марионетка с обрубленными нитями. Не мёртвый — просто пустой. Его глаза были широко открыты, но взгляд их ни на что не был сфокусирован. Тео шагнул к ней, его лицо было сложным, смесью ужаса и восхищения. — Что ты сделала? — Показала ему самого себя, — ответила она ровно, без тени эмоций. — Он не выдержал. Его душа была слишком слаба, чтобы выдержать бремя собственной тьмы. — Гермиона, ты понимаешь, что это запрещено? Это древняя, черная магия! За это… за это приговаривают к поцелую Дементора. — воскликнул Нотт, качая головой. — Всё, что эффективно, — запрещено, — ответила она, и в ее голосе прозвучала окончательная, бескомпромиссная истина. Она подняла взгляд, и Тео впервые увидел в её глазах не боль, не усталость, не скорбь — а наслаждение властью. Тонкую, опасную, искрящуюся искру гордости за себя, за свою силу, за свою способность вершить новую справедливость. — Гермиона… Гермиона рассмеялась, качая головой. — Что? Если ты так боишься, что Гарри явится, то не стоит. — она убрала палочку в мантию, напоминая о том, что пока среди всей верхушки, магия на ее стороне, ибо Министерство не было осведомлено о деяниях героини войны. — У него духу не хватит даже посмотреть мне в глаза. Когда Гермиона вышла из подвала на улицу, дождь снова шёл. Густые, тяжелые капли стекали по ее лицу, смешиваясь со слезами, которые, казалось, текли из самого неба, будто плача за нее, за то, чем она стала. Она стояла под дождём, не двигаясь, позволяя холодной воде омывать ее, словно ритуально очищая, хотя знала, что очищения больше не будет. В груди у нее не было ни ярости, ни печали. Что-то иное. Что-то… великое, огромное, возвышающее. Впервые за долгое время она почувствовала себя не просто женщиной, не просто магом, а богом возмездия, чья воля была законом, а приговор — окончательным. Грех гордости поднялся в ней, как медленно действующий, но неизбежный яд, наполняя каждую клеточку ее существа. Голос в голове шептал, мягко, убедительно, вторя её собственным, давно скрытым желаниям: "Ты — единственная, кто способен очистить этот мир. Никто, кроме тебя, не достоин решать, кто жив, а кто мёртв" И Гермиона — поверила. Позже, в тот же вечер, когда дождь стих до монотонного шороха, Гермиона собрала своих ближайших друзей в главном зале Мэнора. За длинным, тяжелым дубовым столом, освещенным лишь мерцающим пламенем камина и несколькими свечами, сидели Блейз Забини, Пэнси Паркинсон и Теодор Нотт. Гермиона стояла во главе стола, ее фигура казалась высеченной из камня, а взгляд был холодным и острым, как клинок. — Тео уже сказал вам, как я вижу. Мы нашли его, — сказала она, и в ее голосе не было ни тени триумфа, лишь леденящая констатация факта. — Люциус — в старой часовне Россьеров. Завтра — конец. Пэнси, сидевшая напротив, скрестила руки на груди, ее обычно циничное лицо было омрачено необычной тревогой. — Ты не обязана делать это сама, Герми, — произнесла она, ее голос был низким, почти умоляющим. — Мы можем отправить наших людей. Это будет быстрее, чище. — Обязана, — ответила Гермиона, ее взгляд скользнул по каждому из них, не оставляя места для споров. — Почему? — спросила Пэнси, не в силах сдержать вопрос. Гермиона медленно прошлась вдоль стола, ее шаги были бесшумны. Она остановилась за спиной Блейза. — Потому что он должен смотреть в глаза женщине, из-за которой убил собственного сына, — произнесла она, и каждое слово прозвучало, как удар колокола, возвещающего о неминуемой каре.