Глава 20

Никто не знал, что она пережила на самом деле. Гермиона провалилась в сон, и мир вокруг неё изменился. Перенесся на два года назад. Не было ни удушливого дыма, ни липкой крови, ни пронизывающего до костей холода Малфой-Мэнора, пропитанного многолетней болью и страхом. Ужасы последних дней, шепот Беллатрисы, крики пыток, отчаяние и безысходность – всё это растворилось, уступив место нежному, обволакивающему покою. Она оказалась в саду, залитом мягким, золотистым светом предзакатного солнца, которое словно разливало по воздуху жидкое золото. Воздух был напоен густым, пьянящим ароматом бархатных роз и сладкого жасмина, а по изумрудной лужайке, усыпанной нежными лепестками, бежал Драко. Он смеялся, его смех был лёгким, искренним и беззаботным, таким, каким она не слышала его уже целую вечность, с тех пор как мальчишеская дерзость сменилась тяжестью ответственности и страха. Она шла ему навстречу, её сердце трепетало от давно забытого, почти мифического счастья. На ней было лёгкое, струящееся летнее платье цвета слоновой кости, которое ласкало кожу, а в руках — плетеная корзина с фруктами, которую она принесла после долгого, изнурительного дня в Аврорате и допросе в Министерстве, полного бюрократических баталий и бесконечных отчетов. Драко подхватил её, его сильные руки легко подняли её в воздух, закружили, и она засмеялась, прижимаясь к нему, чувствуя его тепло и силу. — Ты сегодня рано, — прошептал он, его голос был низким и бархатным, а губы нежно коснулись её шеи, посылая по телу волну мурашек. — Устала, моя заноза? — Немного, — ответила она, обвивая руками его шею, вдыхая его знакомый, такой родной аромат свежести и магии. — Но у меня есть кое-что, что снимет всю усталость. И даже больше. Драко поднял брови, притворно серьезно, но в его серебристых глазах плясали озорные огоньки. — О, моя проказница решила больше не скромничать и предаться любви прямо на пледе под яблоней? Это будет самый лучший подарок на день рождения. Вот только оно уже прошло, принцесса, — он усмехнулся, дразня её. Гермиона поцеловала его коротко, но властно, заставляя замолчать. — Малфой, заткнись хоть на секунду. Ты мне мешаешь. Драко тут же замер, кивая с напускной покорностью, но глаза выдавали жгучее любопытство. — Всё, что прикажете, моя миссис Малфой. Я весь во внимании. Она посмотрела ему в глаза, и в её взгляде светилась такая глубокая нежность, такая всепоглощающая любовь, что Драко почувствовал, как замирает его собственное сердце. — Я беременна, Драко. Его глаза расширились от шока, а потом, медленно, наполнились такой чистой, неистовой радостью, какой она никогда в нём не видела. Словно все его маски, все его стены рухнули в одно мгновение. Он снова подхватил её, закружил в воздухе, но на этот раз бережнее, словно она была самым хрупким сокровищем, целуя её губы, её волосы, её щёки, лоб, нос, каждый сантиметр её лица. — Моя Гермиона! Моя умница! Моя невероятная! — Он прижал её к себе, словно боясь потерять, словно она могла раствориться в воздухе. — У нас будет ребёнок! Мерлин всемогущий… Гермиона засмеялась, прижимаясь к его груди, чувствуя, как его сердце колотится под её щекой. — Ты что, плачешь? Драко... Драко покачал головой, прижимаясь губами к её макушке, и Гермиона почувствовала влагу на своих волосах. — Соринка в глаз попала, Грейнджер. Самая наглая соринка на свете. Гермиона могла поклясться, что впервые видела, как его глаза наполняют слезы счастья. Это было полной противоположностью тому, что произошло с ним в Хогвартсе, после принятия Метки, когда его глаза были полны ужаса, отвращения к себе и холодной безысходности. Она всё ещё не могла до конца поверить, что он так изменился, что этот человек, когда-то её заклятый враг, теперь был её миром. Но он был её. Ради неё он разрушил всё, что было предначертано ему, отказался от старых предрассудков и ожиданий. Ради неё он собрал власть заново, строя что-то новое, своё. Пусть она пока и не знала в точности, над чем он работает, сидя в кабинете до поздней ночи, она ему доверяла безраздельно. Не мафиозные же собрания устраивает, пока она на работе, ей богу? Драко опустился перед ней на колени, его взгляд был полон благоговения, и осторожно поцеловал её ещё плоский живот. — Моё сокровище... Твоя мама меня обрадовала так, что я готов летать. До самого солнца. — Бери метлу и летай сколько влезет, — улыбнулась Гермиона, запуская пальцы в его платиновые волосы, ощущая их мягкость. — Только ребят возьми, а то они скучают. Блейз без тебя пить отказывается, а Пэнси уже устала его уговаривать. Мужчина фыркнул, но на его губах играла нежная улыбка, и он прижался лбом к её животу, словно пытаясь услышать биение крошечного сердечка. — Я так люблю тебя, Гермиона. Вас обоих. — он нежно коснулся живота рукой, его пальцы дрожали. — И кто у нас будет тут? Принц или принцесса? — Кто бы это ни был, надеюсь, он не будет таким же заносчивым, как его отец, — поддразнила Гермиона, но её голос был полон любви. — И, пожалуйста, пусть не будет помешан на чистоте крови. Пусть он будет добрым, любознательным и справедливым. Драко усмехнулся, но его взгляд стал серьёзным, в нём зажёгся решительный огонь. Он поднялся, взял её за руки, его пальцы крепко сжали её ладони. — Ты станешь министром магии. Как только всё устаканится, Гермиона, я помогу тебе ввести новую демографию. Маглорожденные волшебники не будут поддаваться оскорблениям, их права будут защищены, их таланты — признаны. Мы изменим этот мир, ради него. Ради нашего ребёнка. Ради будущего, где ему не придётся стыдиться ни одного из своих родителей. — он хмыкнул. — Мерлин, я даже готов терпеть твоих дружков. Когда-то Драко искренне переживал, что после войны на Гермиону посыпятся неприятности из-за помолвки с Пожирателем Смерти. Он беспокоился, что ей будет стыдно за их связь. Однако, эта ведьма просто взяла и на одном из вечеров Аврората поцеловала его при всех. И тогда Драко Малфой, черт возьми, родился заново. Они сидели на траве, обнявшись, пока последние лучи солнца окрашивали небо в багровые и золотые оттенки. Они мечтали о будущем, о том, как будут растить своего ребёнка, как будут учить его магии, как будут вместе менять мир, делая его лучше, справедливее, добрее. Они были так счастливы, так едины в своём видении, что Гермиона чувствовала, как её сердце переполняется любовью, такой огромной, что, казалось, она могла бы осветить ею весь мир. Внезапно, идиллия рассыпалась в прах, словно хрупкое заклинание, поддерживающее иллюзию, было грубо разорвано. Золотистый свет предзакатного солнца померк, превращаясь в серый мрак. Ароматы роз и жасмина сменились запахом затхлости и страха, а беззаботный смех Драко, ещё секунду назад такой живой, превратился в далёкое, затухающее эхо, унося с собой все надежды. Резкая, пронзительная боль вспыхнула внизу живота, словно раскаленный клинок вонзился в самое нутро, а затем пришла она — липкая, тёплая влага, омерзительно растекающаяся по бёдрам, предвестница невыносимой потери. Гермиона проснулась не с криком, а с беззвучным, раздирающим душу воплем, который застрял где-то глубоко в глотке, царапая её изнутри. Она лежала в холодном поту, простыни спутались вокруг неё, словно саван. Руки, дрожащие и бессильные, судорожно схватились за живот, пытаясь остановить неотвратимое, но сквозь пальцы уже просачивалась тёплая, вязкая кровь, стекая по её бёдрам, окрашивая бельё в багровый цвет. Мэнор, обычно полный призрачных шорохов и теней, сейчас был пуст, оглушительно тих, и эта тишина была страшнее любого крика. Она звала на помощь, но её голос, хриплый и надломленный от ужаса, был лишь слабым шепотом в огромном, безразличном пространстве. — Драко! Драко! На помощь! Пожалуйста! — её мольбы были бессвязными, отчаянными, направленными в пустоту. В отчаянии, которое граничило с безумием, она попыталась встать, но ноги, словно ватные, тут же подкосились. Она рухнула на пол и, собрав последние крохи сил, поползла. Холодный камень пола обжигал кожу, но боль в животе была сильнее, она затмевала всё. За ней тянулся тёмный, зловещий след, кровавая дорожка, ведущая в никуда. Каждый сантиметр давался с неимоверным трудом, каждый вздох был агонией, но она ползла, ведомая инстинктом, к единственному источнику света – окну. И там, сквозь пелену слёз и боли, она увидела его. Драко стоял на крыльце, его силуэт был окутан не просто туманом, а зловещей, призрачной дымкой, которая словно отделяла его от мира живых. Увидев его, Гермиона испытала прилив безумной, иррациональной надежды. Она бросилась к нему, спотыкаясь о свои же ноги, её лёгкие горели огнём, но она не чувствовала ничего, кроме отчаянного желания дотянуться. Она прижалась к нему всем телом, вцепившись в его одежду, и разрыдалась навзрыд, её рыдания сотрясали его тело, но он стоял неподвижно, как статуя, не дрогнув. — Я так соскучилась, Драко! — выдохнула она сквозь слёзы, её голос был разорванным, полным боли и самобичевания. — Я так виновата перед тобой! За всё! За то, что не уберегла, за то, что не смогла! Перед миром! Перед собой! Перед нашим ребёнком, которого я потеряла! Драко обнимал её, его руки были холодными, как мрамор, но в тот момент она не замечала этого, утопая в иллюзии его присутствия, в отчаянной потребности в его утешении. — Тише, Гермиона. Тише, моя девочка. Всё хорошо. Я здесь. Он шептал ей успокаивающие слова, его голос был таким знакомым, таким родным, таким живым, что на мгновение ей показалось, что всё это лишь страшный сон, что он рядом, настоящий, и всё будет хорошо. Она подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза, и в этот момент мир рухнул окончательно. Её сердце сжалось не просто от ужаса, а от леденящей душу пустоты. Он был мертвенно бледным, его кожа имела восковой оттенок, а глаза... его глаза были пустыми, стеклянными, зрачки не видели, не отражали ни света, ни её отчаяния. Он был мёртвым.  Его тело было холодным, как лёд. Гермиона проснулась не просто с криком, а с животным, раздирающим горло воплем, который эхом разнёсся по холодным, безмолвным стенам Малфой-Мэнора. Её тело билось в конвульсиях, словно попавшее в капкан животное, извиваясь на смятых, пропитанных потом простынях. Она плакала навзрыд, не в силах остановить поток слёз, которые жгли кожу, а рыдания, глубокие и мучительные, разрывали тишину, казалось, до самых оснований старого дома. Дверь распахнулась с грохотом, и в комнату, словно вихрь, ворвался Блейз. Его глаза, обычно спокойные и насмешливые, сейчас были полны паники и глубокой тревоги. Он бросился к ней, не обращая внимания на её дикий вид, на её дрожащее тело, на её неистовый ужас. Прижимая её к себе, он пытался успокоить, шептал бессвязные слова утешения, гладил по волосам, но его прикосновения, обычно такие надёжные, сейчас не могли пробиться сквозь пелену её кошмара. Она не могла успокоиться. Её тело продолжало дрожать, сотрясаемое невидимым холодом, а сознание металось между жестокой реальностью и обрывками сна, между образом живого, смеющегося Драко, который держал её на руках, и его мёртвым, пустым призраком, чьи глаза не видели, а руки были холодны, как лёд. Каждое прикосновение Блейза лишь усиливало ощущение чужеродности, напоминая о том, что его прикосновений больше нет. Она чувствовала кровь — невидимую, но осязаемую — на своих руках, на своей коже, в каждой клеточке своего существа. Кровь своего неродившегося ребёнка, чья жизнь была жестоко оборвана ещё до того, как началась. Кровь Драко, чья смерть оставила в её душе зияющую, незаживающую рану. Кровь всех, кого она потеряла, всех, кто пал жертвой этой войны, этой безумной ненависти. Эта кровь не смывалась, она въелась в её душу, стала частью её самой. И в этом кошмаре, в этом безумии, которое медленно, но верно поглощало её, она понимала с леденящей ясностью, что никогда не сможет вернуться к той Гермионе Грейнджер, которая верила в добро, в справедливость, в силу любви и прощения. Та Гермиона умерла вместе с их ребёнком, вместе с Драко. Она была сломлена, разбита на мельчайшие осколки, и собрать их воедино было невозможно. И единственное, что осталось, единственное, что давало хоть какой-то смысл её существованию, было холодное, обжигающее желание — сжечь все вокруг. После того, как крик Гермионы стих, оставив за собой лишь хриплый, надломленный стон, её тело перестало биться в конвульсиях. Истощение было таким глубоким, таким всеобъемлющим, что оно поглотило даже боль. Она лежала на полу, там, где её оставил Блейз, когда понял, что не в силах пробиться сквозь её ужас. В её глазах, ещё недавно полных дикого страха, теперь поселилась мёртвая пустота. Словно все эмоции выгорели дотла, оставив после себя лишь пепел. Она поднялась, медленно, механически, её движения были похожи на движения марионетки. Подошла к камину, где на мраморной полке стояла серебряная сигаретница Драко. Открыла её, достала сигарету, прикурила от тлеющего уголька. Первая, вторая, третья… Дым заполнил лёгкие, но не принёс облегчения. Он лишь добавлял горечи к уже существующей пустоте. Она сидела на полу, прислонившись спиной к холодному камню, и курила одну за одной, одну за одной, наблюдая, как сизые струйки растворяются в воздухе, словно её собственные надежды. Рядом, на низком столике, стоял графин с огневиски. Она налила полный стакан, не жалея, и выпила залпом. Жаркая волна обожгла горло, но и это не пробило её оцепенения. Ещё стакан. Ещё. Она пила, не чувствуя вкуса, лишь жжение, которое хоть как-то напоминало о том, что она ещё жива. В какой-то момент в комнату заглянул маленький Лиам. Ему было всего ничего, и его большие, любопытные глаза с детской наивностью смотрели на странную тётю Гермиону, которая сидела на полу и пускала дым. Он подошёл ближе, его крошечные ножки шаркали по ковру. В руках он держал деревянную игрушечную метлу. — Тётя Герми? — прошептал он, протягивая ей метлу, словно предлагая поиграть. Она даже не повернула головы. Её взгляд был прикован к пустому пространству перед собой, глаза не видели, уши не слышали. Лиам постоял ещё немного, потом тихонько опустил метлу и, опустив голову, вышел из комнаты. Тем временем, в соседней гостиной, за закрытой дверью, собралась их маленькая компания. Пэнси, Тео, Блейз и Астория сидели в напряжённой тишине, их лица были бледны и измождены. Голоса были приглушены, но каждое слово весило тонну. — Мы не можем так больше, — прошептала Астория, её голос дрожал. — Она совсем угасает. Сегодняшний крик… он был хуже всего. Блейз, который только что вышел от Гермионы, тяжело вздохнул. — Она даже не реагирует. Просто сидит и курит. Пьёт. Постоянно. Я пытался… я просто не знаю, что ещё делать. Пэнси, скрестив руки на груди, выглядела жёсткой, но в её глазах была неприкрытая боль. — Ей нужны зелья. Снотворное. Что-то, что прекратит эти кошмары. Она снова не спит нормально... Мерлин, я не помню, когда она спала нормально. — Снотворное лишь заглушит симптомы, Пэнс, — возразил Тео, потирая виски. — Ей нужна помощь. Настоящая. Ментальная. Но она никого к себе не подпускает. — А что, если не поможет? — Астория посмотрела на них с ужасом. — Что, если она… сойдёт с ума окончательно? Я видела, как люди ломаются на войне. Но это… это медленная, мучительная смерть её души. Блейз сжал кулаки. — Мы должны что-то придумать. Что угодно. Если мы не остановим это, она просто исчезнет. Мы лишимся последнего Малфоя.