Глава 21

Гермиона снова убивала себя работой. Не просто работала — она уничтожала себя, погружаясь в бесконечный водоворот донесений, планов, интриг, до безумия. Дни и ночи слились в один серый поток. Ей слышались голоса, шепчущие из теней, мерещились силуэты в углах огромного кабинета, и она уже не отличала галлюцинации от реальности. Границы между явью и кошмаром, который преследовал её даже наяву, стёрлись. Пару раз к ней приходили ребята, её верные соратники, пытаясь пробиться сквозь стену её отчуждения. Но она молча, лишь взмахом палочки, оставляла всех за дверью, не желая ни видеть, ни слышать. Приходила даже Джинни, её лучшая подруга, с глазами, полными тревоги и боли, но Гермиона не пустила её даже на порог Мэнора. Что-то в ней после того кошмара, после той невыносимой потери, сломалось окончательно, обрушив все мосты, связывающие её с прежней жизнью, с прежней собой. Только спустя две недели, когда её тело уже отказывалось подчиняться, а разум грозил окончательно погрузиться в хаос, она немного пришла в себя. И то благодаря тому, что друзья – Блейз, Пэнси, Тео и Астория – силой заставили её спать, есть, расслабляться. Они подсыпали ей снотворное в чай, приносили еду прямо в кабинет, заставляли откладывать пергаменты, чтобы хоть немного отдохнуть. Это была борьба, и победа была лишь частичной, поверхностной. Была ночь. Та, что тянулась бесконечно, как память, как боль, как сама вечность. Огни в Мэноре давно погасли, погружая его в призрачную тьму, полную теней и шорохов. Только в её кабинете, на самом верхнем этаже, ещё горел слабый, мерцающий огонь, отбрасывая причудливые тени на стены, уставленные книгами. Гермиона сидела за массивным дубовым столом, её фигура казалась хрупкой и одновременно несгибаемой. Перед ней лежали донесения, исписанные мелким почерком: отчёты о предательствах, о тайных сделках, о пролитой крови. В каждом движении её пера, когда она подписывала приказы или делала пометки, чувствовалась холодная, беспощадная решимость, выкованная из горя и отчаяния. Когда дверь тихо скрипнула, нарушив почти абсолютную тишину, она не подняла головы. Лишь её рука, застывшая над пергаментом, выдала лёгкое напряжение. Тео вошёл, его шаги были бесшумны. В руках он держал свёрнутый в трубку пергамент, перевязанный серебряной лентой, которая слабо поблёскивала в тусклом свете. — Что это? — голос Гермионы был низким, лишённым всяких интонаций, словно высеченный из камня. — Письмо, — Тео подошёл ближе, его лицо было напряжённым. — Принесла сова. Без печати. Но… — он замялся, его взгляд скользнул по её лицу. — Почерк. Гермиона подняла взгляд. Её глаза, глубокие и тёмные, казались бездонными. — Что почерк, Нотт? Говори, у меня нет времени на твои реверансы. Он положил свиток на стол, прямо перед ней. Тишина снова наполнила комнату, но теперь она была густой, звенящей, предвещающей что-то неотвратимое. Почерк — ровный, наклонённый, с едва заметным, изящным завитком в конце каждой буквы. Она знала его. Знала до боли, до последнего изгиба, до каждой чернильной кляксы, до каждой неровности, которую мог оставить только он. Это был почерк, который она видела на школьных записках, на угрожающих посланиях, на списках фамилий, на документах, подписанных его именем. Её пальцы медленно, словно нехотя, развернули пергамент. Слова, написанные знакомым почерком, казалось, выжигались прямо на сетчатке её глаз: «Моя герцогиня хаоса. Ты строишь Империю, но она рушится изнутри. Ты мстишь за любовь, но забываешь, что любовь не умирает. Не ищи меня. Я сам найду тебя. — Навеки твой.» Серебряная лента, которую она неосознанно сжимала в пальцах, рассыпалась пеплом, превращаясь в мелкую, блестящую пыль, которая осыпалась на тёмное дерево стола. — Кто это доставил? — голос Гермионы стал почти нечеловеческим, низким, хриплым, полным такой ярости и такого отчаяния, что Тео вздрогнул. — Неизвестно. Магия письма уничтожила след. Никаких зацепок. — Найди. — Гермиона подняла на него взгляд, и Тео увидел в её глазах непросто гнев, а нечто гораздо более глубокое, первобытное. — Найди того, кто это прислал. Живым. Я сама с ним разберусь. Вырву сердце этому любителю поиграть! — она считала, что это глупая шутка, тех, кто хочет свести ее с ума. Тео видел, как дрожат её руки, как бледнеют её губы. Он понимал — она не просто зла. Она была испугана. И это был не тот страх, который она демонстрировала перед врагами, а тот, который она прятала глубоко внутри. Гермиона Малфой, архитектор новой тёмной империи, не умела бояться… кроме одного имени. И это имя, кажется, только что вернулось из мёртвых. Тео кивнул и исчез в портале. Гермиона осталась одна. В пустом, как сердце Мэнора.

…

Она стояла у окна, в изумрудном платье, что обнимало её тело, как вторая кожа, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию, выточенную горем и решимостью. Цвет платья был обманчиво ярким, он словно маскировал ту тьму, что поселилась внутри. Волосы — чёрные, прямые, словно ночная река, свободно ниспадали на плечи, обрамляя лицо, которое стало резче, тоньше, но от этого не менее прекрасным. Руки — холодные, даже в жарком кабинете, с тонким серебряным кольцом Драко на безымянном пальце. Кольцо, которое она никогда не снимала, напоминание о любви, о потере, о мести. Снаружи бушевал шторм. Ветер яростно хлестал в окна, дождь барабанил по крыше, и в этом хаосе стихии она находила какое-то извращённое утешение. И вдруг где-то в коридоре, вдалеке, щёлкнула свеча. Одинокий, предательский звук, нарушивший тишину. Она почувствовала магию. Чужую. Тяжёлую. И, как ни странно, привычно опасную. За последние годы она научилась чувствовать опасность кожей. — Я предупреждала, — произнесла она тихо, её голос был почти неслышным, но в нём чувствовалась стальная решимость. — В моём доме не выживают те, кто играет со смертью. Из тьмы, словно материализовавшись из ночного кошмара, выступила фигура. Мужчина в чёрной маске, скрывающей лицо. Плащ колыхался, как дым, окутывая его силуэт зловещей аурой. Глаза… его глаза — ледяные, пронзительные, слишком знакомые, но она не позволила себе даже на секунду поддаться слабости, не позволила себе поверить в невозможное. — Выбираешь опасное место для визита, — прошипела Гермиона, вкладывая в каждое слово ненависть. — Я просто пришёл домой, — ответил он мягко, почти ласково. Голос — низкий, с хрипотцой, которую она помнила до мельчайших нюансов. Этот голос преследовал её во снах, дразнил, манил, мучил. — Дом принадлежит мне. — Я не спорю. — В его голосе звучала тень усмешки. — Но в любом облике ты всё равно красива. Даже когда хочешь убить. Она не выдержала. Нет, она не могла позволить ему играть с ней, разрывать её душу на части. Она первая выстрелила, не дав ему ни единого шанса. — Avada Kedavra! Вспышка ослепительно зелёного света ударила по стенам кабинета, на мгновение осветив все вокруг. Мрамор треснул, позолота на рамах потускнела. Он увернулся, словно ожидал этого, словно знал, что она не сможет сдержаться. — О, я смотрю кто-то теперь не гнушается непростительными, — в его голосе звучала насмешливая ирония. Гермиона прошипела, как змея. — Вот тварь, — палочка в её руках дрогнула, и на секунду ей показалось, что всё это её больная фантазия, порождённая бессонницей и кошмарами. — Imperio! Мужчина увернулся и от этого заклинания. Ответил своим. Он парировал каждое её заклинание с лёгкостью, словно играл с ней, словно наслаждался её яростью. Его контрзаклинания были быстрыми и точными, отбрасывая её назад, к окну, под раскаты грома. Пламя свечей металось из стороны в сторону, разлетались осколки, когда их палочки сталкивались вновь и вновь, рождая огненные искры и глухие удары. Книги падали с полок, осколки стекла сыпались на пол. Магия била в стены, разрушая их, словно бушующая стихия пыталась вырваться наружу. Их дуэль была не просто боем, не просто схваткой магов — это был танец смерти, танец, в котором переплетались ненависть и любовь, страх и желание. — Ты устала, Гермиона, — крикнул он, отбивая очередное её заклинание. — Замолчи! — крикнула она, запуская в него огненный шар. — Ты ничего не знаешь! Он с лёгкостью погасил огонь, словно это была свеча. — Знаю больше, чем ты думаешь. Эти слова, словно нож, вонзились ей в сердце. — Crucio! — закричала она, её голос дрожал от ненависти. Заклинание достигло цели, но мужчина даже не дрогнул. Лишь слегка скривился в усмешке. — Бесполезно, Гермиона. Ты никогда не сможешь причинить мне настоящую боль. Как бы ни старалась. Ты надеешься. Мужчина бросился в атаку. Быстро, неумолимо. Его палочка работала с невероятной скоростью, выплёскивая в неё одно проклятие за другим. — Diffindo! Petrificus Totalus! Sectumsempra! Гермиона еле успевала парировать. Её тело болело, магия иссякала, но она не сдавалась. И отчего-то она чувствовала, что он дерется в пол силы. Это выводило из себя. То ли от осознания, что этот фрагмент ее измученного подсознания не хочет ранить по-настоящему. То ли от осознания того, что она не может дать достойный отпор призраку. Человек в маске смеялся. Его смех был странным, почти безумным, но он возвращал её в прошлое, в те времена, когда жизнь была проще, а вражда — лишь игрой. — Изумруд тебе идёт, — произнёс он, парируя её заклинание. — Хотя я помню, тебе больше шёл красный. Гриффиндорский красный. — Замолчи! — выкрикнула она, бросая “Expulso”, пытаясь заглушить его голос, заглушить воспоминания. — Боишься вспомнить? Гермиона рванулась вперёд, её лицо исказила ярость, заклинание, предназначенное ему, отразилось от стены и с силой выбило палочку из её руки. Всё произошло мгновенно, как в замедленной съёмке. Он поймал её запястье, его пальцы крепко сжали её кожу. Другой рукой он схватил её за талию, прижал к себе, лишая возможности двигаться. Мир вокруг рухнул, перестал существовать. Осталась только она — и его дыхание у виска, жаркое и обжигающее. Она чувствовала его тело, его силу, его близость. Маска соскользнула, упала на пол, обнажив его лицо. Белая, словно мрамор, кожа. Серые, пронзительные глаза, в которых плясали отблески огня. Драко. — Нет... — прошептала она, но её голос сорвался, превратившись в беззвучный стон. Это не могло быть правдой. Это было невозможно. Он наклонился и поцеловал её. Нежно, жестоко, властно. Это был не поцелуй прощения, не поцелуй примирения. Это был удар. Разрушение. Взрыв всего того, что она так долго держала внутри, сдерживая ненавистью и жаждой мести. Она вырвалась из его объятий, её глаза горели яростью. Ударила его в грудь, кулак с силой врезался в кости. Потом ещё раз. И ещё, до тех пор, пока её руки не ослабли, а злость не сменилась отчаянием. — Ты умер! — кричала она, захлёбываясь слезами и безумным смехом одновременно. — Ты умер, Драко! Я видела! Я видела… в сознании твоего отца! Он… Драко держал её, не отпуская, позволяя ей выплеснуть свою боль, свой гнев, своё горе. — Ты не досмотрела, — сказал он, его голос был тихим, но уверенным. — Признай это, Гермиона. Ты не смогла смотреть дальше. Ты не видела моего тела. Ты видела лишь вспышку непростительного. — Не смей! Не смей говорить мне, что я видела, а что нет! Гермиона снова попыталась вырваться, но силы её кончались, иссякали. Всё, что так долго держало её на плаву — власть, ненависть, страх — медленно растворялось в его объятиях, словно лёд под лучами солнца. Она закрыла глаза, позволяя слезам свободно течь по её щекам. Слёзы обожгли кожу, как кислота. Драко покрывал её макушку поцелуями, его губы были нежными и успокаивающими. Он шептал: — Успокойся, Гермиона. Всё кончилось. Она открыла глаза, её взгляд был полон боли и недоверия. — Ничего не кончилось. Ты снова исчезнешь… Как в кошмарах. — Тогда начнётся заново, — ответил он, смотря ей прямо в глаза. — Мы начнём заново. Я обещаю тебе. Я все объясню. Гермиона не ответила. Только сдалась. Позволила себе впервые за долгие годы быть слабой, уязвимой, беззащитной — в его руках, среди пепла их прежней жизни. Она больше не могла бороться. Она хотела, чтобы это закончилось. Хотела просто покоя. Даже если это будет означать гибель. Её тело обмякло в его руках, словно марионетка с перерезанными нитями, неспособное больше сопротивляться ни ему, ни собственной боли, ни давлению мира, который она так отчаянно пыталась контролировать. Дрожь, которая сотрясала её, была уже не от гнева или ужаса, а от абсолютного, всепоглощающего истощения. Слёзы, горячие и жгучие, теперь текли свободно, смывая невидимую кровь и въевшийся в душу пепел. Гермиона, прижавшись к его груди, почувствовала, как её тело сотрясает новый приступ рыданий, но на этот раз в них не было прежней отчаянной безнадёжности. Это были слёзы облегчения, слёзы невероятного, безумного чуда. Драко подхватил её на руки, словно она была невесомой, хрупкой статуэткой. Его движения были осторожными, почти благоговейными, в них не было и следа той дерзкой насмешки, что звучала в его голосе секунду назад. Он держал её крепко, прижимая к груди, и Гермиона чувствовала биение его сердца — сильное, живое, такое невозможное. Ни слова упрёка, ни единого вопроса, только тихое, глубокое дыхание у её виска, и поцелуи, которыми он покрывал её волосы, словно пытаясь залечить все её раны. Кабинет, ещё недавно казавшийся крепостью её власти, теперь был похож на поле боя, на руины. Перевёрнутая мебель, разбитые вазы, выжженные пятна на ковре, трещины на стенах, словно от невидимых ударов молний — всё это свидетельствовало об испепеляющей силе их магического поединка. Воздух всё ещё пах озоном и жжёным деревом. Шторм за окном начал стихать, будто природа сама замерла, наблюдая за их невозможным воссоединением. Дождь утих до еле слышного шелеста, а ветер стих до едва заметного вздоха. Мэнор был пуст. Тишина, которая до этого казалась гнетущей, теперь ощущалась как нечто… другое. Никто не прибежал на грохот и вспышки магии. Никто не высунулся из-за угла, чтобы проверить, что происходит. В этот момент друзья Гермионы, её ближайшее окружение – Тео и Астория – искали его, того, кто преследовал их главу все это время, а Пэнси и Блейз с подчиненными – были на задании, глубоко под землёй, в старых магловских катакомбах под Лондоном, выслеживая остатки неонацистской ячейки, что чудом пережила последние зачистки. Они были далеко, в своей собственной битве, и об этом хаосе даже не подозревали. Драко оглядел разрушенную комнату. Сквозь треснутое окно просачивался едва заметный свет, предвещая рассвет. Он не мог оставаться здесь, на этом пепелище. Ей нужен был покой, тепло, тишина. Он осторожно поднялся, крепко держа Гермиону. С каждым шагом по коридору, где давно погасли свечи и царила лишь тьма, он ощущал её хрупкое тело в своих руках. Она была тяжёлой от горя, но такой желанной. Он направился в их спальню, ту самую, где когда-то они делили постель, а теперь она спала одна, окружённая призраками. Дверь тихо скрипнула, впуская их в полумрак. Комната была холодной, неуютной, пропитанной запахом одиночества. Он уложил её на огромную кровать с балдахином, осторожно расправив ей волосы по подушке. Гермиона застонала, слегка пошевелившись, но не открывая глаз. Её дыхание стало ровнее, но слёзы всё ещё текли. Драко опустился рядом, присел на край кровати, неотрывно глядя на неё. Он протянул руку и нежно коснулся её щеки, вытирая влажные следы. Его пальцы задержались на её коже, ощущая её тепло, её жизнь. Столько месяцев, столько ночей он мечтал об этом моменте, о возможности просто прикоснуться, убедиться, что она настоящая, живая, рядом. — Моя Гермиона… — прошептал он, и в его голосе было столько боли и такой бесконечной нежности, что он сам с трудом узнавал его. Гермиона, словно услышав его слова даже сквозь полудрёму, вдруг резко распахнула глаза. В них по-прежнему стояла боль, но теперь к ней примешивалось ещё и невыразимое, почти детское горе. Она вцепилась в его рубашку, притягивая его ближе, её тело содрогалось от новых рыданий, но уже не безмолвных, а полных отчаяния. — Драко! — её голос был хриплым, надломленным. — Это ты? Ты правда здесь? Я думала… я думала, ты мёртв! Я… Она говорила сбивчиво, захлёбываясь слезами, её слова были перемешаны с глубокими, мучительными всхлипами. — А наш ребёнок… Драко, наш ребёнок! — Она вцепилась в его руки, её пальцы дрожали. — Он… его больше нет! Я потеряла его! Я… я не смогла его уберечь! Я виновата! Моя вина… Её голос оборвался, превратившись в душераздирающий стон. Она уткнулась лицом ему в грудь, рыдая так, словно из неё выходили все те месяцы боли, отчаяния и одиночества. Драко крепко обнял её, прижимая к себе, его собственные глаза заволокло пеленой боли. Слёзы навернулись на его ресницы, и он позволил им течь свободно. Он чувствовал её горе, её самообвинение, её ужас – и разделял их. — Тише, моя любовь, — прошептал он, целуя её в макушку, в волосы, которые пахли дымом и её собственным отчаянием. — Я знаю. Я всё знаю. Я чувствовал, как нить нашей связи оборвалась, как часть меня умерла тогда. Я чувствовал твою боль, Гермиона. Каждое твоё падение, каждое твоё отчаяние. Но это не твоя вина. Никогда не твоя вина. Он гладил её по спине, успокаивая, покачивая её в своих объятиях, как потерянного ребёнка. — Наш ребёнок… — шептала она в прострации, и это был не вопрос, а скорее мучительный стон, обнажающий самую глубокую рану. — Драко, наш ребёнок… — Знаю, моя девочка — его голос дрожал. — Знаю… Прости меня. Она всё ещё плакала, но уже не так горько, словно его тепло, его присутствие, его слова начинали проникать сквозь броню её отчаяния. Мэнор замолчал, а вместе с ним, впервые за очень долгое время, затихли и голоса в голове Гермионы. Впереди была долгая, трудная дорога, полная вопросов, объяснений и испытаний. Ей нужно было узнать, как он выжил, что с ним произошло, почему он исчез. Им обоим нужно было оплакать свою потерю, залечить раны, простить друг друга и самих себя. Гермиона проснулась резко, в один миг, будто её выдернули из глубокой бездны. Первое, что она почувствовала – невыносимую, обжигающую боль в груди, которая, казалось, разрывала её на части. А затем – тепло, обволакивающее, знакомое до каждой клеточки тела, исходящее от сильных рук, крепко обнимающих её. Она открыла глаза и увидела его. Рядом. Настоящего. Драко. Его лицо было расслабленным во сне, волосы разметались по подушке, а губы слегка приоткрылись в тихом выдохе. Точно так же, как она видела его в своём нежном сне, который предшествовал кошмару. Но теперь это не было сном. Это было слишком реально. Слишком идеально. И это было ещё больнее. Боль пронзила её не только от осознания его присутствия, но и от того, что она до сих пор не верила своему зрению, своему осязанию, своему сердцу. Разум, измученный годами страданий, отказывался принимать это чудо. Он умер. Она видела это. Она потеряла всё. Этот живой Драко был лишь ещё одной жестокой галлюцинацией, порождённой её истерзанным разумом, ещё одной пыткой, которую ей уготовила судьба. Её тело затекло, но она осторожно, стараясь не разбудить его, высвободилась из его объятий. Каждый её нерв кричал от желания остаться, уткнуться лицом ему в шею и никогда не отпускать. Но она не могла. Это было бы слишком опасно, слишком хрупко, слишком больно, если бы он снова исчез. Или если бы она наконец осознала, что он никогда и не появлялся. Её движения были медленными, почти роботизированными. Она натянула брошенный на кресло шёлковый халат, чувствуя холод, проникающий сквозь тонкую ткань. Босые ноги ступали по холодному камню пола. Мэнор всё ещё был тих, лишь где-то далеко, за стенами, слышался слабый шум утреннего ветра. Она спустилась в главный зал. Здесь было сумрачно и холодно, после их вчерашней битвы никто не осмеливался навести порядок. Разбитые вазы, осколки стекла, выжженные пятна на ковре — всё это было свидетельством того, что произошло. Она подошла к камину, где на полке лежала серебряная сигаретница Драко. Дрожащими пальцами достала сигарету, прикурила. Потом ещё одну. И ещё. Сизый дым заполнил лёгкие, но не принёс того спасительного оцепенения, которое она так отчаянно искала последние две недели. Кошмар был реален. Драко был реален. И то, что она потеряла их ребёнка, было реальным. Скоро должны были вернуться ребята. Блейз, Тео, Пэнси, Астория. Они, должно быть, были измотаны после задания. И они застанут её здесь, в этом хаосе, с сигаретой в руке, в окружении разрушения. И самое главное — они увидят его. Драко. Она не знала, как им всё это объяснить. Она сама ничего не понимала. Драко проснулся от пустоты. Его рука автоматически потянулась к месту, где должна была быть Гермиона, но там была лишь холодная простыня. Его глаза резко открылись. Он сел, мгновенно осознав, что её нет. Паника, едва сдерживаемая, сдавила грудь. Он сорвался с кровати, его взгляд обшаривал комнату. Он знал её. Знал, что она не поверит. Знал, что её истерзанная душа будет искать любой подвох, любую возможность отвергнуть чудо. Драко остановился в нескольких шагах от неё. Он видел её боль, её неверие. И его сердце сжималось от этого зрелища. Он не знал, с чего начать, как пробиться сквозь эту стену отчаяния, которую она возвела вокруг себя. Кабинет Гермионы был окутан сизым, едким дымом. Воздух стоял тяжёлый, густой, будто в нём осел не табачный пепел — а пепел её нервов, её надежд, её сгоревшего дотла мира. Она сидела в массивном кожаном кресле, откинувшись на спинку, одна нога небрежно закинута на другую, демонстрируя полное пренебрежение к условностям. Тлеющая сигарета дрожала между её пальцами — привычка, которой она раньше презирала, считая её грязной и вредной. Сейчас же она казалась ей единственным, что удерживает от дикого, раздирающего крика, что рвался из самой глубины души. Перед ней стоял Драко. Без маски. Без тени. Живой. Его присутствие было настолько осязаемым, настолько невероятным, что Гермиона чувствовала, как её истерзанный разум балансирует на грани безумия. — Ну? — её голос сорвался, низкий, хриплый, будто обожжённый дымом и горечью. — Где ты, чёрт возьми, шлялся год и три месяца, пока я хоронила тебя по кускам?! Пока я сходила с ума, пока теряла всё, что у меня было?! Он молчал. Просто стоял, смотрел на неё. Те же серые глаза, но теперь они казались глубже, словно видевшие нечто за гранью человеческого понимания — как будто видел он теперь не людей, а их души, их боль, их потаённые страхи. — Говори, Драко, — она выдохнула дым, и щёлкнула пеплом прямо в бокал с вином, стоящий на столе. — Или я решу, что ты призрак, и тогда клянусь Мерлином, я найду способ отправить тебя обратно. Драко открыл рот, чтобы ответить, но дверь распахнулась с резким хлопком, словно подхваченная порывом ветра. В комнату, как буря, ворвалась Дафна Гринграсс — вся в белом, уверенная, как всегда, её шаги были лёгкими и стремительными. — Померал, Грейнджер! — бросила она звонко, с иронией в каждом звуке, её губы изогнулись в ехидной усмешке. Потом, чуть помедлив, добавила с нарочитой вежливостью, словно наслаждаясь произнесённым. — Ой, простите. Миссис Малфой. Гермиона медленно, с достоинством, обернулась. Её глаза блеснули — не злобой, нет, это было нечто более холодное, более острое. Напряжение, которое могло убить взглядом, витало в воздухе. Дафна лишь чуть приподняла подбородок, принимая вызов. Шикарная, хищная, как всегда — даже с прядью платиновых волос, выбившейся на лоб, она излучала невозмутимость. — Это ты… — Гермиона прищурилась, её голос стал опасным шёпотом. — Ты знала. Дафна кивнула, её взгляд скользнул по Драко, задержался на нём на мгновение, а затем вернулся к Гермионе. — Я спасла его. Из лап твоего милого свёкра. — Она бросила ещё один взгляд на Драко и холодно усмехнулась. — Люциус пытался “очистить” его от любви к тебе. Я не позволила. Помогала ему восстановиться. Он был… в очень плохом состоянии. Не вини его. — девушка пожала плечами. — В том состоянии, он бы вряд ли до тебя дополз. Хотя и пытался. Очень. Всё замерло. Мир, казалось, затаил дыхание, ожидая взрыва. — Ты… — начала Гермиона, но слова утонули в очередном хлопке — дверь снова распахнулась. Астория влетела в комнату, её глаза были красными от слёз, но на лице сияла улыбка. Мгновение спустя — она оказалась в объятиях сестры. Слёзы, смех, крики радости и облегчения слились в один звук. Дафна на секунду потеряла свою холодную маску и обняла Асторию в ответ, уткнувшись лицом в её волосы, её собственная выдержка наконец-то дала трещину. — Мерлин… ты жива… — шептала Астория, её голос дрожал от счастья. — А ты всё ещё веришь в чудеса, — едва слышно ответила Дафна, её голос был непривычно мягким. Позади вошли Тео, Пэнси и Блейз. И тишина снова наполнилась звуками — уже другими, полными эмоций, которые так долго сдерживались. — Мерлин всемогущий, Драко?! — Пэнси первой нарушила молчание, глаза у неё блестели от слёз, хоть она и пыталась смеяться. — Если ты призрак, то, клянусь, я выучу некромантию, чтобы убить тебя снова! Блейз шагнул ближе, хлопнул Драко по плечу, потом резко обнял — сильно, как будто боялся, что тот снова исчезнет, растворится в воздухе. — Ты, ублюдок. Мы думали, что тебя сожгли. Мы оплакивали тебя. Тео стоял чуть позади. Сначала просто смотрел, его лицо было смесью шока и облегчения. Потом тихо, но твёрдо сказал: — Ты не представляешь, что мы пережили. Что… она пережила. Драко кивнул, его взгляд снова скользнул к Гермионе, которая всё ещё сидела в кресле, словно наблюдая за чужим спектаклем. — Я знаю. Поэтому вернулся. Гермиона всё это время не двигалась. Сидела в кресле, выпуская дым, глядя на всю сцену с ледяной отрешённостью, словно пытаясь убедить себя, что это всего лишь очередная галлюцинация. Лишь когда все вокруг начали говорить, смеяться, плакать, обниматься — она поднялась. Медленно, шаг за шагом, она подошла к Драко вплотную. Сигарета в пальцах почти догорела, обжигая кожу. — Год, Драко, — прошептала она, её голос был почти беззвучным, но каждое слово прозвучало, как удар колокола. — Год я спала рядом с твоим портретом, разговаривала с ним, пытаясь убедить себя, что ты ещё жив. — Я знаю, — ответил он, его голос был низким, полным раскаяния. — Год я убивала ради твоей памяти. — Я знаю. — А ты… жил. Драко не ответил. Только опустил взгляд, не в силах выдержать её обвиняющий, истерзанный взгляд. Гермиона провела пальцем по его щеке — не нежно, а будто проверяя, настоящий ли он, не растворится ли в воздухе. Сердце билось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. — Не смей умирать снова, — тихо сказала она, и в её голосе звучала такая боль, такая мольба, что у всех присутствующих перехватило дыхание. — Иначе я тебя сама убью. И только тогда, впервые за всё время, Гермиона позволила себе улыбнуться — уставшую, хищную, почти красивую, но полную обещания, что она больше не позволит ему уйти. Внутри смешалось странное сочетание чувств. Пустота и счастье. В камине треснуло пламя, словно вторя её словам. Дым от сигареты поднялся спиралью, и в нём на секунду будто мелькнуло прошлое — школьный зал, красный шарф Гриффиндора, и парень с серыми глазами, тянущийся к ней через толпу, чтобы поддеть в очередной раз. А теперь — только она, он, и вся эта новая семья под тенью змеи. Семья, собранная из крови, боли и тех, кто не умеет умирать по-настоящему.