3. Усталость

— Ты не устал? — не выдерживает Ди Фэйшен, неодобрительно взирая на давящегося рисом Фан Добина; тот с трудом проглатывает огромный ком разваренной крупы, спешно запивает его водой и только после этого, потирая горло и морщась так, словно его заставили жевать полынь, хрипит: — Он что, годами кормил свинью стручками перца? Как можно сделать мясо настолько острым? И от чего я должен был устать? — прокашлявшись и сморгнув проступившие в уголках глаз слёзы, Фан Добин поднимается из-за стола и принимается рыскать на кухонных полках в поисках чего-то, что поможет смягчить огненный вкус свинины. — От его еды, — кивает Ди Фэйшен на тарелку. — Ты ведь не обязан это есть, знаешь ли. — Знаю, — легко соглашается Фан Добин, выуживая с дальнего ряда у стенки баночку с каким-то порошком и щедро насыпая себе в тарелку; поколебавшись мгновение, он добавляет немного и на порцию Ди Фэйшена и наконец садится. — А ещё я знаю, что ему интересно пробовать новое, и я намерен поддержать этот огонь в нём, даже если это означает огонь в моей тарелке, — незатейливо объясняет он и, тщательно перемешав мясо с листьями салата и новой специей, осторожно пробует снова. — Так-то лучше, — кивает он сам себе, но держится буквально пару мгновений, прежде чем опять затолкать в рот целую миску риса и запить это целым кувшином воды. Ди Фэйшен задумчиво хмыкает, сверля юношу пристальным взглядом, после чего тоже принимается за блюдо. Вернувшись с рынка, Ли Ляньхуа с подозрением спрашивает, почему его стряпню душевно обхаял лишь один Фан Добин, а великий дегустатор А-Фэй предпочёл хмуро отмолчаться. — Тебе стоит усерднее работать, — скупо выдаёт тот, устремив орлиный взор за горизонт, над которым разливается рассвет. Ли Ляньхуа поджимает губы, но в итоге фыркает: — Завтра будешь помогать мне делать яблоки в карамели. Может, тогда я не перепутаю сахар с перцем. Ди Фэйшен против воли улыбается.

🪷

— Ты... не устал? — неопределённо повисает в воздухе; Фан Добин вскидывает бровь, вежливо принимая протянутую ему Юнь Бицю карту местности — у того на лице проносятся десятки эмоций, и в то же время выражение его остаётся бесстрастным и печальным. — Ты... много времени проводишь в дороге. Должно быть, это утомительно. Фан Добин молчит; бросив на карту беглый взгляд, он всё же находит в себе смелость уточнить: — Утомительно для меня или для лекаря Ли? Вы ведь о нём хотите узнать, я прав? Юнь Бицю не выказывает признаков гнева или неудовольствия: только прикрывает глаза, признавая поражение, как он делал в течение последних десяти лет. Сердце Фан Добина сжимается: его наполняют противоречивые чувства. — Иногда он устаёт, — тихо признаётся он, теребя уголок карты: кажется, эти земли находятся неподалёку от одной из баз Цзиньюань — нужно показать её Ди Фэйшену. — Но я всегда рядом, чтобы он мог опереться, когда совсем не останется сил строить из себя героя. По правде говоря, люди едва ли меняются, — бормочет он, скатывая свиток и бодро поднимая голову — Юнь Бицю смотрит прямо на него своими бездонными глазами. — Ну а ты? — кажется, словно пересохшие губы треснут, если из них вырвется ещё хотя бы звук. — Ты не устал? Ты молод, у тебя впереди целая жизнь, но ты проводишь свои лучшие годы подле больного человека. Фан Добин усмехается. — Разве Вы на моём месте не поступили бы так же? Юнь Бицю отворачивается к рабочему столу, заваленному горами книг; за окном повисшее в зените солнце ярко подсвечивает буйство осенних красок, от которого непроизвольно захватывает дух. — Я виноват перед ним. Я бы остался рядом даже после смерти, если бы он позволил. «Это — одна из причин, почему он не позволит», — отмечает про себя Фан Добин, убирая свиток за пазуху. Он долго размышляет, подбирая подходящий ответ — Юнь Бицю не привыкать ждать. — Этот "больной человек" — мой близкий друг, родственная душа. Без неё мои "лучшие годы" будут неполноценными и окажутся потрачены впустую, — он пожимает плечами, чтобы сбросить напряжение, возникшее из-за гнетущей атмосферы, неизменно окутывающей Юнь Бицю. Мужчина долго медлит, прежде чем обернуться и одарить юношу печальной улыбкой. — Я буду ждать вестей, когда ты прибудешь на место. Найди там моего связного, он введёт тебя в курс дела, — невозмутимо распоряжается он, словно всего этого странного тяжёлого диалога между ними не было. Фан Добин почтительно кланяется и, уходя, старается не слишком ускорять шаг, чтобы никого не оскорбить своим неприкрытым желанием сбежать.

🪷

— Ты не устал? — робко подаёт голос Су Сяоюн, заглядывая Фан Добину в лицо. — Замечания господина Ли довольно обидные, — сочувствует она, оглядываясь в направлении, куда удалился разъярённый глупостью молодого человека лекарь, и осмеливается скромно похлопать юношу по плечу. — Я уверена, он не сердится на тебя так сильно, как показывает. — Я знаю, — протяжно стонет Фан Добин и выпрямляется: от ядовитой критики Ли Ляньхуа ему внезапно захотелось съёжиться до размеров нефритовой подвески. Язык у бессовестного лгунишки подвешен хорошо: умеет одним словом как воодушевить, так и обезоружить. — Нужно обладать недюжинным терпением, чтобы не затаить в сердце обиду, — Су Сяоюн, сочтя, что собеседник более в её поддержке не нуждается, тянется к чайнику, чтобы вновь наполнить пиалу. — Обиды здесь не помогут, — невесело усмехается Фан Добин, отпивая чай. — К тому же, нередко он ругает меня за дело. И пусть ругает — куда страшнее, будь ему всё безразлично. — То есть, ты совсем на него не злишься? — удивляется девушка. Фан Добин устремляет на неё сложно читаемый взгляд. — На что мне злиться? Ли Ляньхуа никогда не скажет ничего, что действительно задело бы мою честь и достоинство, он не унижает меня, а только озвучивает мои недостатки и заставляет обратить внимание на слабые места. Мы все — люди, нам свойственно ошибаться. Он сам далеко не так непогрешим, каким пытается казаться, — фыркает Фан Добин, кивая в сторону двери. — Здесь не на что злиться. Он замолкает и задумчиво покачивает пиалу с последним глотком на дне. — Я принял решение оставить все обиды в прошлом, — едва слышно добавляет он, и брови его дёргаются на мгновение. — А долго дуться на Ляньхуа всё равно трудно, — продолжает он куда бодрее и запрокидывает в себя остатки чая, словно вино. — Старый Лис умеет подлизываться, когда ему выгодно. Так что нет, — жизнерадостно улыбается он девушке, — я не устал. Су Сяоюн растерянно хлопает глазами, когда Фан Добин резво встаёт из-за стола. — Пойдём, составим шумную компанию несносному шарлатану, — приглашает он и, подхватив свой меч, исчезает в дверном проёме. На улице расцветает вечер: по траве стелются золотом лучи заходящего солнца, порывы прохладного ветра запутываются в складках одежд и прядях волос. Су Сяоюн тихонько вздыхает, и на губы её ложится тёплая улыбка: Гуань Хэмэн тоже частенько ругал её, волнуясь и беспокоясь о трепетно любимой сестре, и в детстве его упрёки порой доводили её до слёз — только став старше, она поняла, что скрывается за строгими выговорами и замечаниями. Легко поднявшись, она выходит наружу, и разлёгшаяся на пороге Хулицзин приветливо машет ей хвостом; Су Сяоюн находит взглядом две высокие фигуры, громко ругающиеся под деревом, и задорно хихикает, когда Фан Добин, возмущённо размахивая руками, тычет пальцем в лицо Ли Ляньхуа; «Не дерзи старшим!» — доносится эхо сурового возгласа. Су Сяоюн качает головой и спешит нагнать великих заклинателей, пока один из них не успел задушить заботой другого.

🪷

— Ты не устал? Фан Добин удивлённо вскидывает голову, встречая пронизывающий тревогой взгляд; рука с клинком опускается сама по себе, а пальцы чуть расслабляются, переставая до судорог стискивать эфес — атаки Первого в Цзянху безжалостны и наполнены мощью, даже если в слабом теле лекаря осталась всего десятая часть прежних сил. Фан Добин так и не смог пробить его защиту, хотя он кружит по поляне с добрую половину большого часа: ночь успела целиком поглотить мир, и на высоком небе сияют далёкие звёзды. За спиной дремлет причудливый дом и уютно потрескивает костёр, взметая ввысь снопы искр. Ли Ляньхуа остаётся недвижим, словно статуя на надгробии, и только блеск внимательных глаз да чуть сведённые брови выдают в застывшей фигуре человека; сбитое дыхание Фан Добина постепенно приходит в норму, кровь начинает остывать, а бурлящий поток ци успокаивается. Он разминает ноющее после неудачно заблокированного удара запястье и рукавом утирает пот, струящийся со лба; стоит лишь прикрыть глаза, как тьма накатывает волной вместе с воспоминаниями. Воспоминаниями, как он, будто безумный, целые дни тратил на поиски; как отдавал приказы своим подчинённым, регулируя их работу, и каждый раз с замиранием сердца ждал, что услышит те самые заветные слова; как забывал есть и спать, в полубреду цеплялся за воздух и видел тень ушедшего в опадающих листьях и колышущихся травах. Разве мог Фан Добин позволить себе устать? Он без колебаний вычеркнул это слово из своей жизни. Проглотив застрявший в горле ком, он откидывает лезущую в глаза чёлку и укоризненно цокает: — Старый Лис, не пытайся получить передышку за мой счёт! — он кончиком лезвия игриво задевает чужое оружие, представляющее из себя прочную ветвь, в мирное время служащую тростью — лицо Ли Ляньхуа приобретает более знакомое безмятежное выражение, и сам лекарь снисходительно усмехается. — Я-то как раз не нуждаюсь в отдыхе, — лукаво хвалится он. — А вот ты явно не настроен сегодня тренироваться. Не будем тебя больше мучить, — Ли Ляньхуа преодолевает последний шаг, разделявший их, и, встав плечом к плечу, кивает в сторону костра. — А-Фэй уже вернулся и греет нам вино — ты, вроде, собирался показать ему карту. Обернувшись, Фан Добин наблюдает, как вынесший из дома скамью Ди Фэйшен недовольно убирает от любопытной Хулицзин поднос с винными кувшинами — кажется, он пытается пригвоздить собаку к месту взглядом, но та, не состоя в союзе Цзиньюань, оказывается совершенно не восприимчива к его методам убеждения. — Просто признайся, что я тебя измотал, — не позволяет Фан Добин увести разговор в иное русло; Ли Ляньхуа щурится в раздражении. — Ты уймёшься уже, негодник? Никогда не устаёшь препираться. Фан Добин загадочно улыбается и, подхватив надувшегося наставника за пояс, тащит того к костру, вину, Хулицзин и Ди Фэйшену.