6. Гадалка

— О чём триграммы поведали вам сегодня, глава? — улыбнулся Сюэцин.

Услышав вопрос, глава клана убрал монеты, спрятал руки в рукавах и торжественно сообщил:

— Дао Небес подразумевает, что в сегодняшнем меню должна быть тушёная курица с грибами.

Priest. «Лю Яо».

Фестиваль постепенно подходит к концу: лунный диск, зависнув в вышине, озаряет землю ледяным светом, напоминая о грядущих холодах, однако повсюду на тесных улочках горят огни, расписные фонари и украшенные причудливой вязью иероглифов полотна покачиваются на ветру, со всех сторон доносятся смех, шумные разговоры и радостные восклицания детей, согревающее вино и ароматный чай льются рекой — город празднует с размахом и не торопится сдаваться во власть тёмной ночи. Навеселившись вдоволь, Фан Добин сквозь туман в голове вспоминает, что неплохо бы вернуться домой не далеко за полночь, чтобы не заставлять матушку зазря волноваться — они с тётей составили ему компанию до поры до времени и вскоре разошлись по своим делам, предоставив юношу самому себе и не мешая ему развлекаться. Не по-осеннему морозный воздух проясняет мысли: выбравшись из уютных объятий таверны и вдохнув полной грудью, Фан Добин поднимает лицо к усыпанному звёздами небу. Где-то под этим небом спит маленький домик, чьи стены покрывают благоприятные узоры — чем занят его хозяин в столь поздний час? Празднует с кем-то, бессердечно оставив Фан Добина в одиночестве, или же, презрев мирскую суету, возится на кухне, готовя очередное неудобоваримое блюдо? А ещё дальше, глубоко в горах всё под тем же бескрайним небом спрятался грозный владыка секты Цзиньюань, который уж точно равнодушен к любым праздникам — наверняка восседает строго в пустом тронном зале сейчас, наслаждаясь царящим безмолвием и мощным течением ци, стремясь в очередной раз выйти за собственные пределы. Фан Добин допивает оставшееся в кувшинчике вино, встряхивает плечами, чтобы взбодриться, и слегка неуверенной, но определённо целеустремлённой походкой дефилирует по улице в направлении родного поместья. Толпы людей заметно поредели: детей вовсе не видно, и в основном по-прежнему держатся на ногах только утонувшие во внимании друг друга парочки да заядлые любители выпивки — эта атмосфера неприятно колет под рёбрами, и Фан Добин ускоряет шаг, отчего вскоре едва не спотыкается: конечности слушаются плохо. «Не надо было ввязываться в этот глупый спор», — запоздало сожалеет Печальный Господин, потирая лоб: как человек, азартный по своей натуре, он с лёгкостью угодил в ловушку приятелей, предложивших игру, где проигравший обязан пить. Что же, это будет ему уроком впредь. Смачно зевнув, он сворачивает на главную улицу, где всё ещё стоят шатры приехавших на праздник артистов и музыкантов: большинство из них потихоньку собирает вещи, занося предметы внутрь, кто-то продолжает давать представление для поздних гуляк — Фан Добин неспешно проплывает мимо танцора и резко останавливается как вкопанный: сияние белоснежных одежд, блеск идеально заточенного клинка, взмах длинного чёрного хвоста, змеящаяся в небе алая лента, самоуверенная улыбка на губах… Фан Добин остервенело трёт глаза и присматривается ещё раз, боясь сделать лишний вдох — однако перед ним и ещё несколькими зрителями демонстрирует таланты самый обычный юноша, вероятно, воспитанник какого-то храма: его обувь не похожа на городскую, в волосы вплетены диковинные бусины, а пояс выделан из шкуры дикого животного. Фан Добин некоторое время стоит на месте, успокаивая встрепенувшееся было сердце, и лишь обретя внутреннее равновесие — для внешнего нужно как минимум поспать, желательно, до обеда — продолжает путь. Он приближается к краю площади, когда его окутывает приятный терпкий травяной аромат — что-то в этом запахе кажется ему до боли знакомым и почти родным, и Фан Добин мечтательно прикрывает веки. — Спать на улице небезопасно, молодой человек, — окликает его тихий ровный голос; Фан Добин осоловело озирается и находит подле одного из шатров окутанную дымкой фигуру: благодаря серому платью она практически сливается с окружающим пространством, а струящийся из кончика продолговатого мундштука дым размывает черты лица, и без того скрытые под причудливой маской лисы, из-под которой таинственно сияют поразительно глубокие глаза. Мгновения растворяются в потоках дыма, который повисает меж двумя людьми, как и затянувшееся молчание — Фан Добин догадывается, что привлёкший его аромат исходит от трубки и не удерживается от вопроса: — Что это? Собеседник, кажется, удивлённо вскидывает брови — под маской не понять — и с недоумением изучает инструмент в собственных руках. — А на что это похоже? — Не знаю, — язык ворочается с трудом. — Пахнет как… дом, — признаётся он, не найдя слов лучше. Губы собеседника трогает мягкая, почти ласковая улыбка: он ничего не говорит и повторно затягивается — кончик мундштука, где тлеют листья, загорается красным оттенком закатного солнца и вскоре снова блекнет, а верхнюю часть тела незнакомца окутывают плотные клубы тяжёлого дыма. — Тогда возвращайся скорее домой, — с искренней заботой в голосе советует он, выдыхая. Фан Добин ждёт, что странный человек улетучится вместе с дымом, словно его никогда и не было, но этого не происходит — он всё так же стоит, подпирая плечом вход в шатёр, и не похоже, что собирается каким-либо образом отрываться от земли. Фан Добин поднимает взгляд к вывеске. — Ты гадаешь? — глупо переспрашивает он, словно начертанные символы за одну ночь успели полностью поменять значение. Незнакомец изящным жестом стряхивает пепел, не считая нужным озвучивать очевидное. — А можешь мне погадать? — Сколько платишь? — собеседник не проявляет заинтересованности в клиенте или особого рвения к заработку — тон его остаётся безмятежно-ровным, с ноткой иронии. — А сколько хочешь? — Хм, — вот теперь он несколько оживает: выпрямившись, человек задумчиво постукивает кончиком мундштука по подбородку, изучая застывшего напротив Фан Добина; спустя пару мгновений, он усмехается. — Раз ты такой щедрый… С тебя возьму пять лянов, — блеснувшая кратко улыбка пронизана лукавством, однако тотчас хитрые губы вновь обхватывают мундштук, и их коварный обладатель одним вдохом разжигает потухшие было листья. — На чём будем гадать? Стебли, монеты, кости? — Всё равно, — Фан Добин пожимает плечами. — Давай на стеблях. Лисья маска кивает; серые одежды ускользают из поля зрения, чтобы в следующий миг в приглашающем жесте приподнять полу загораживающего вход в шатёр полога — Фан Добин робеет, оказываясь так близко к таинственной фигуре, когда осторожно шагает внутрь, однако человека его смятение, похоже, ничуть не стесняет: со свойственной хозяину владений уверенностью он проходит в глубь, огибая круглый, накрытый алым шёлком стол, и берёт пиалу со спрятанного в тени подноса. — Садись, — произносит он, отвлекая Фан Добина от изумлённого созерцания простого, но изысканного убранства — на столе перед гостем возникает пиала с горячим напитком. — Это самый обычный чай, — поясняет собеседник, опускаясь на скамью напротив и доставая резную шкатулку. — Можешь не пить, если не хочешь, но он поможет взбодриться и ослабит утреннее похмелье, — хмыкает он, зажигая покоящуюся по центру курильницу. Фан Добин с сомнением нюхает содержимое пиалы — пахнет действительно как самый обычный дешёвый чай, какой частенько заваривает у себя Ли Ляньхуа. Сочтя, что всё дурное в крайнем случае обезвредит чрезмерное количество потреблённого им ранее алкоголя, он пригубляет-таки напиток, наблюдая, как гадатель, удерживая в правой руке ворох стеблей, трижды плавно проносит их сквозь испускаемый курильницей дым, после чего вынимает один стебель и убирает его назад в коробку. — Что беспокоит молодого господина? — вопрошает он, внимательно взирая на Фан Добина из-под маски. Отпивая чай, Фан Добин не на шутку задумывается: по правде говоря, он не верит в гадания и мистику, а расследованные им с Ли Ляньхуа дела только пуще убедили его, что у всего происходящего есть вполне прозаичная причина, однако… Однако что-то в этой ночи — или загадочном обладателе лисьей наружности — поселяет в нём трепет перед неизведанным, манит окунуться в мистику и непостижимость законов мироздания, а потому он решает отнестись к ритуалу серьёзно. — Я советую спрашивать о себе, а не о родственниках или друзьях, — словно прочитав его мысли, говорит незнакомец и улыбается искреннему изумлению Фан Добина. — Человека должна волновать в первую очередь его собственная судьба. «Скажи об этом Ли Ляньхуа», — угрюмо бормочет про себя Фан Добин и в растерянности постукивает пальцами по столу: он намеревался спросить о здоровье друга, ведь это действительно то, что беспокоит его денно и нощно, но раз нужно о себе… Перебирая в голове всевозможные варианты, Фан Добин с удивлением осознаёт, что все его беспокойства связаны с другими людьми: как вылечить Ли Ляньхуа и восстановить его силы, как убедить тётушку перестать гоняться за мужчинами, не достойными её внимания, как порадовать и поддержать родителей, да даже как избавить Ди Фэйшена от его одержимости поединком с Ли Сянъи! Сбитый с толку, он таращится на трещины, коими усеяно дно пиалы, как наконец его осеняет идея: — Расскажи мне о моей свадьбе. Незнакомец кивает и кладёт стебли на стол, точно выверенным движением разделяя стопку на две части. Из правой половины он извлекает один стебель и ловко зажимает его меж пальцев; из левой достаёт по четыре до тех пор, пока не остаётся совсем мало — их он так же зажимает и возвращается к стопкам… Последовательность действий однообразна, и уже на втором круге Фан Добин сбивается со счёта, отдаваясь воле провидения и полусонно наблюдая за умелыми руками. Их мельтешение напоминает ему о том, как Ли Ляньхуа готовит: всегда так методично нарезает овощи и мясо, но застывает в растерянности над кастрюлей, боязливо ссыпая что ни попадя в кипящую воду и путая ингредиенты. Фан Добин усмехается: как можно одновременно являться великим мечником Цзянху и самым бездарным поваром? Воистину величайшая загадка Поднебесной. Минует немало времени, прежде чем гадатель выстраивает гексаграмму и поднимается, чтобы налить чай гостю и себе — Фан Добин едва ли не испуганно подпрыгивает на скамье, умудрившись задремать. — Поздравляю, — сделав глоток, начинает человек в маске. — Твоя свадьба окажется весьма удачной. Ты женишься на девушке из хорошей семьи, обладающей достатком или статусом — хотя, скорее всего, и тем, и другим. В паре выдержан баланс инь и ян, — он указывает на чередующиеся черты, — супруги уважают друг друга, а их чувства искренны. Ты родился под счастливой звездой, — он отрывается от полученного символа, но его улыбка неожиданно гаснет, уступая место озадаченному выражению. — В чём дело? Ты… не кажешься обрадованным. — Всё в порядке, — Фан Добин поспешно машет ладонью. — Я рад, правда. Это… замечательная новость. Просто… — он устало трёт переносицу, стараясь не дать волю чувствам. — У меня есть близкий друг, и… — в горле встаёт ком; Фан Добин отчаянно подыскивает слова — собеседник терпеливо ждёт, и в его глазах мерещится глубокое понимание, которое помогает Фан Добину не сломаться окончательно. — Я очень хочу, чтобы он тоже смог присутствовать на моей свадьбе, — сдавленным шёпотом договаривает он и, смаргивая просящиеся слёзы, старается дышать ровно. Собеседник молчит, медленно выпрямляясь и опуская какой-то виноватый взгляд на выложенную гексаграмму; Фан Добину становится неловко, что он своей откровенностью смутил человека, к которому уже успел привыкнуть, и открывает рот, чтобы извиниться, как внезапно над столом, запутавшись в тонкой паутине струящегося из курильницы дыма, повисает негромкое: — Мы не можем принимать решения за других людей, — осторожно озвучивает тот, нерасторопно собирая стебли. — Но мы можем помогать им на их жизненном пути по мере сил. — Я не могу спрашивать о его судьбе, — Фан Добин нервно водит пальцем по кромке пиалы. — Но ведь я могу узнать, что я могу сделать для него? Незнакомец позволяет себе снисходительно хмыкнуть, убирая инструменты в коробку. — Почему бы тебе не спросить об этом твоего друга напрямую? — Этот старый прохвост ни за что не скажет, — фыркает Фан Добин, отпивая чай. — С него станется опять уйти от ответа и придумать какую-нибудь чушь. На дне зрачков незнакомца пляшет веселье, когда он взирает на него исподлобья. — Что же, — он поправляет рукава простого серого одеяния и протягивает ладонь. — Пять лянов. Фан Добин с трудом удерживается от того, чтобы не закатить глаза, и лезет за пазуху, выуживая мешочек с серебром. Когда в аккуратную ладонь падает отмеренная сумма, незнакомец в лисьей маске с поразительной ловкостью прячет выручку в кармане и как ни в чём ни бывало продолжает: — На стеблях, монетах или костях? — Давай на монетах, — решает Фан Добин: Ли Ляньхуа тот ещё скупердяй — хоть и вполне обоснованно, — ему подходит; да и интересно посмотреть на иной метод гадания. Незнакомец с готовностью добывает из закромов горсть блестящих от частоты использования монет. Данный ритуал осуществляется гораздо быстрее: человек в маске совершает несколько бросков по три монеты, выкладывая их рядами, и вскоре Фан Добин легко определяет, что всего монет использовано восемнадцать. Разложив их, гадатель задумывается, рассеянно постукивая в определённом ритме пальцем по столу, и губы его периодически размыкаются, когда он считает про себя. Завершив с вычислениями, он издаёт протяжный вздох — это пугает Фан Добина. — Что? — тревожится он; собеседник качает головой. — Ничего, я просто пока не знаю, как лучше выразиться, учитывая полученные сведения… Ситуация действительно непростая, — он разглаживает складку на шёлке. — Преобладание черт инь свидетельствует о нависшей над твоим другом опасности или болезни… Однако они твёрдо удерживаются силой энергии ян, которая, подозреваю, обозначает человека или людей рядом с ним. Что можно здесь сделать… — повторяет он себе под нос, как вдруг усмехается. — Оставаться рядом. — Что? — не понимает Фан Добин; собеседник охотно втолковывает ему: — Лучшее, что ты можешь сделать — это оставаться рядом с другом, что бы его ни ждало. Избавление рано или поздно наступит, ты не можешь это предотвратить. Однако до тех пор, пока соблюдено равновесие, оно будет сохраняться. Ты — часть этого равновесия. Оставайся рядом, — завершает гадатель, сгребая монеты в кучу, — и тогда, возможно, он придёт на твою свадьбу, чтобы от всего сердца поздравить и тебя, и твою будущую супругу. Фан Добин эхом слышит собственный судорожный вздох; его пальцы мелко трясутся, когда он тянется к пиале, чтобы отпить, и нечаянно чуть не давится остывшим чаем. Натужно закашлявшись, он старается вернуть самообладание: «Он же не сказал ничего плохого, верно? Значит, Ляньхуа обязательно поправится», — твердит он себе, после чего вдруг хмурится: с каких пор он слепо верит в глупые гадания?.. — Если на этом всё, — раздаётся из-под лисьей маски, — то я рекомендовал бы тебе, молодой господин, поспешить домой: уж поздний час на дворе. Фан Добин жестом останавливает собеседника. — Я хочу спросить об ещё одном человеке. — Пять лянов, — спокойно напоминает тот. Отдав прорицателю требуемое — никак не заслуженное, поскольку все они шарлатаны, которые Ли Ляньхуа в подмётки не годятся, а лишь бессовестно требуемое, — Фан Добин сразу озвучивает: — Кости. — Ты вознамерился изучить весь мой арсенал? — шутит незнакомец, но покорно роется в мешочке, откуда доносится характерное постукивание, и кладёт на стол исчерченную иероглифами пластину, похожую на лопатку какого-то животного — Фан Добин надеется, что она принадлежит животному. — Что спрашиваем? — Суждено ли мне сразиться с одним человеком, — без колебаний отвечает он. В позе гадателя читается сомнение. — Зачем сражаться, если можно просто сбежать… — бормочет он, но тем не менее снимает крышку с курильницы и аккуратно подносит кость к источнику огня. Фан Добин прибивается взглядом к тёплым отблескам на открытой глазу части лица незнакомца: игра света и тени превращает маску в живую, и сам человек начинает казаться потусторонним существом, помесью демона и обычного смертного. Неожиданный треск вынуждает вздрогнуть: гадатель невозмутимо держит кость, продолжая её нагревать до тех пор, пока трещины на поверхности не усеивают все края — только после этого он отнимает её, дует, чтобы та скорее остыла, и с неподдельным интересом изучает полученный рисунок. Преодолевая жуткую сонливость, Фан Добин тянется отпить чай, но с прискорбием обнаруживает, что тот закончился. — Вас связывает довольно длинная история, корнями уходящая в далёкое прошлое, — незнакомец проводит пальцем по трещине. — Однако встретились вы относительно недавно, и встреча эта была значимой и яркой, — он указывает на место, где две линии пересеклись и почти что раскололи кость, и Фан Добин честно старается сосредоточиться. — Ваши судьбы переплетены не слишком тесно, что говорит о самостоятельности и независимости каждого из вас, но они словно тянутся параллельно друг другу, из чего я могу сделать вывод, что образовавшаяся связь куда сложнее, чем дружба или соперничество. Отвечая на Ваш вопрос: едва ли вам придётся сражаться друг против друга, скорее уж плечом к плечу, если возникнет на то необходимость, — гадатель обращает внимание клюющего носом Фан Добина на устремившиеся в разные стороны трещины. — Человек, о котором ты хочешь узнать, претерпел существенные изменения после встречи с тобой — как и ты сам. Завершив с толкованием, он вкладывает пластину в ладонь изнурённого юноши, у которого веки уже закрываются сами по себе, и ласково хлопает его по запястью. — Можешь оставить себе на память. Отправляйся-ка спать, молодой господин. — Я… — Фан Добин не успевает закончить мысль: голова безвольно опускается на руки, и сознание окутывает долгожданная темнота в сочетании со слабым дымом благовоний и запахом дома. Он не слышит последние обращённые к нему и наполненные сердечным теплом слова: — Спокойной ночи, Сяобао.

🪷

— Ни капли совести, наглый мальчишка! Фан Добин издаёт невнятный ворчливый звук, безуспешно прячась от солнечных лучей, падающих на лицо, однако с него бесцеремонно стаскивают одеяло и рывком заставляют сесть. — Сначала шляется где попало всю ночь, совершенно не жалея бедную мать, а потом ещё изволит бока отлёживать до обеда! — возмущается Хэ Сяохуэй, встряхивая Фан Добина за воротник, чем провоцирует у сына приступ мигрени. — А ну, быстро вставай! Сам виноват, что вовремя не остановился, нечего из себя теперь принцессу изображать! — Мам, — хнычет Фан Добин, скрывая лицо в ладонях: от её звонкого голоса всё взрывается болью. — Что «мам»? Бегом одеваться и в зал! Не заставляй господина Ли и отца ждать! — презрительно фыркает она. — Я не… Господина Ли? — всё ещё плохо соображая, он трёт опухшие глаза. — Какого ещё господина Ли? — Твоего господина Ли! Так напился вчера, что запамятовал, как друга лучшего зовут? — язвит Хэ Сяохуэй и складывает руки на груди. — Что он здесь забыл? — Фан Добин протяжно зевает и вяло спускает ноги с кровати. — Когда он приехал? Почему он мне не сообщил? — умственная деятельность наконец набирает ход, и вопросы сыплются один за другим. — Тебя, судя по всему, балбеса, забыл, — сетует госпожа Хэ. — Он прибыл ночью, тебя бессознательного и приволок домой, поскольку ты уснул где-то в подворотне. Повезло ещё, что тебя первым нашёл он, а не мародёры, — вздыхает она и взъерошивает волосы на макушке сына. — Собирайся и выходи обедать. Фан Добин отзывается согласным мычанием и, перебарывая лёгкую тошноту, уперев локти в колени, роняет голову на руки. Так это Ли Ляньхуа отнёс его домой? Как в его тщедушном немощном тельце вообще хватило сил на подобный подвиг? И как Фан Добин очутился в подворотне? Он же пил с друзьями в таверне… Сквозь хаос обрывочных образов Фан Добин смутно припоминает, как вышел из заведения, чтобы вернуться домой, как встретил кого-то, очень похожего на Ли Сянъи, а ещё долго сидел над различными гаданиями… Он хмурится: всё это больше походит на пьяный сон, нежели на реальность. Он решает было, что минувшая ночь ему целиком и полностью приснилась, как вдруг перед глазами проносится образ лисьей морды и испещрённой иероглифами кости. Резко подскочив и игнорируя жгучее недомогание, Фан Добин принимается рыться средь вещей в поисках вчерашних одежд. Он находит небрежно сваленный на столе комплект, пока не задаваясь вопросом, кто его с него стаскивал, и откапывает среди тканей мешочек с серебром. Он не помнит, сколько денег брал с собой в начале празднества, однако это и не важно. Среди кусочков серебра лежит покрытая трещинами кость: она словно бы по-прежнему хранит тепло горевшего в курильнице огня, а гладкие края загадочно поблёскивают на свету, повторяя блеск скрытых под тенью маски глаз.