Глава 4. Список против души

      Две ведьмы ползали на коленях по полу Министерства магии. За дверью, в приёмной, секретарша Гермионы Диана Бишоп собирала в удобоваримую упорядоченную стопку ворох листов с законопроектом помощи маглорождённым детям — похоже, выронила бумаги снова. Здесь же, в самом кабинете, взмокшая Гермиона на ослабевших до клочков ваты ногах силилась подползти к столу. Почему-то встать не выходило.       Да и не хотела она.       Список, который вручил ей Малфой, жёг ладонь, и Гермиона скомкала его, чтобы швырнуть в урну. Но пока не швырнула: не доползла. Перевернувшись с колен на попу, Гермиона скрестила ноги, отчего узкая юбка развратно задралась чуть ли не до талии. Направила волшебную палочку на дверь и со скрежетом зубов процедила заклинание, чтобы обновить Запирающие чары. На этот раз она не ограничилась обычными: очевидно, что нынче министерские служащие не понимают даже явных и визжащих намёков.       Вон Гарри Поттера чары не остановили.       И не сказать, что друг детства… Тебе друг, Малфою друг — вдруг. Гарри так спешил пожать Малфою руку, так ласково назвал его «Драко», что ради встречи с бывшим врагом взломал без зазрения совести малфоевский Коллопортус.       Простые чары — один чих для Избранного.       Простые чары — что дважды два для аврора.       Значит, надо применить не простые, а военные. Те, которые надёжно охраняли комнаты для совещаний в убежищах Ордена, куда не удавалось пробраться ни одному проныре, даже вооружённому легендарными удлинителями ушей. Закусив губу и потирая отчего-то онемевшие мышцы на бёдрах, Гермиона задумалась над меткой загадкой, чтобы прямо позаковыристее. Во время войны в чары сокрытия всегда вплетали загадку, и плотная глухая завеса оборачивалась Сфинксом. Знаешь ответ — добро пожаловать на собрание. Не знаешь или растерялся — пеняй на себя. Укусит, уколет, да вдогонку и по лбу даст.       Ну так что, какой вопрос ей вплести?       Идеи жужжали в мозгу и кружили вокруг неё словно вокруг пропитанного мёдом улья.       Гермиона откашлялась.       «Что это такое, маленькое и зелёное, ходит по кругу, по кругу, по кругу?»       Лягушка из Кусинарта.       Она усмехнулась. Каково, а?       Но затем как-то разом… засомневалась. А вдруг та же Диана увлечена «Хрониками Амбера» и залпом проглотила все книги Желязны? В тайне, хм. Тогда Диана рванёт дверь, узрит начальницу на полу и выронит стопку бумаг с проектом закона опять. Можно, конечно, спрятаться под стол и обхватить себя руками, чтобы её, грозную Гермиону Джин Грейнджер, никто, никто не нашёл, никогда, но…       Гермиона переболела.       Переболела Малфоем.       Здесь, в этом одиноком министерском кабинете, слишком огромном для её маленькой фигурки, но не для её грандиозных устремлений. За шесть лет она вырвала Малфоя с корнем, как, как… как гнилой больной зуб. Молочный зуб, который и так бы выпал, но измучил её раньше времени. Фантомная резь в деснах и в сердце осталась, но разве это имеет значение? Всё в её жизни случается будто бы понарошку. Близость, секс с уже бывшим мужем — понарошку, его громкая фамилия героя войны, разбавленная её фамилией, столь же громкой — понарошку, работа… едва ли не то же. Вот и солнце за окном под землёй — фальшивое.       «Кто утром ходит на четырёх ногах, днём — на двух, а вечером — на трёх?»       Она фыркнула.       Многие ли узнают в ответе себя? Из волшебников — вряд ли, разве что Люциус-бывший-лорд-Малфой, если вспомнит, что когда-то был младенцем и ползал на четырёх ногах. И едва ли Люциус пользуется тростью в камере Азкабана.       «Кого любит Гермиона Грейнджер?»       Святая Цирцея.       Гермиона хлопнула себя по правой, а потом по левой щеке. Досадливо потёрла подбородок. Лицо горело. К чему эти глупые рассуждения? К тому же… Она сама не сможет открыть эту троллеву дверь.       И не будет Гермиона читать этот список от Малфоя. Ну его к троллевой бабушке вместе с его убористым почерком и с его напором, с его запахом и модельным ростом… Да со всем! Вместо того, чтобы напрочь запутаться в сетях из изысканных объяснений и оправданий, которые Малфой наверняка раскинул на дорогущем пергаменте тона слоновой кости, Гермиона составит свой собственный список.       Да, свой — и гори мольба Малфоя синим пламенем.       «Только подумай над каждой строчкой. О большем не молю».       Прежний Драко Люциус Малфой не знал, что существует такое слово. Молить? Не в его чистокровной вселенной.       Тяжёлый вздох. Они точно два полюса, коим никогда не суждено пересечься ни на одной из орбит. Но они встретились. И разрушили друг друга. На Малфое не заметно крепко склеенных осколков, он — сплошь тишь да гладь, в то время как Гермиона покрыта фарфором.       Решено: нет списку Малфоя.       Да списку Гермионы.       Резким росчерком древка она призвала чистый пергамент, чернильницу и гусиное перо со стола и, сгорбившись над согнутыми коленями, принялась лихорадочно строчить:       он бросил меня       он исчез на шесть лет       он проигнорировал мои просьбы хотя бы объясниться       он женился, и я узнала об этом из грёбанного пророка       он сделал меня жалкой превратил в размазню рохлю мямлю       он слишком хитрый я не могу ему доверять       у него лживый язык       у него умелый язык       он красив как само воплощение аполлона       он понимал меня как никто он копнул глубже чем гарри и рон сумели когда-либо он докапывался до самой моей сути       он разрушил меня растоптал меня похоронил меня       он обрек на провал мои отношения с роном       Ложь.       Плечи Гермионы затряслись, и на список упала пара чернильных капель, кои тут же размазались в кляксы.       Это не Малфой, а Гермиона впрыснула яд в свой собственный брак, в свою маленькую семью Уизли. Рон, добрый, хороший и чуткий, мечтал о детях, а Гермиону мутило, стоило Рону заикнуться о детской комнате, не говоря уж о том, чтобы наполнить эту детскую книжками для малышей, зайчиками-попрыгайчиками и колыбелькой-качалкой. Это Гермиона обросла ледяным коконом, превратилась в ледышку. Но Рон — Рон не упрекнул.       И тем самым ранил жестоко, почти смертельно.       Отчего-то Гермиона не могла вспомнить лицо бывшего мужа. Даже то, как Рон выглядел в момент наивысшего блаженства, когда он был в ней. Не могла воспроизвести ощущения от его члена. Он её распирал или нет вообще? Мерлин… Она — дрянь, да? Вместо рыжих локонов глаза кололи прямые платиновые пряди, вместо добрых голубых глаз её сверлили требовательные серые. И внезапно Гермиона с ужасом осознала, что между бёдер запекло, захлюпало, а клитор набух и начал пульсировать. Уши встрепенулись в ожидании приказа, которым Малфой неизбывно сбрасывал Гермиону в бездну оргазма:       «Кончай».       Его хрипотцу не подделать. Его низкий тон не сымитировать. Да Рон и не пытался. Слишком деликатен. Рон ни разу не коснулся щепетильной темы не-невинности Гермионы, не обвинил в блуде и в том, что Рону Уизли жена досталась не девственницей. Иной раз Гермиона подозревала, что Рон вообще ни драккла не понял. Она недооценивала мужа. И брала взаймы его доброту.       Казалось, с тех пор как Малфой размашистым шагом покинул её кабинет, пролетела вечность. Ягодицы затекли, острые носы туфель нещадно впивались в большие пальцы ног. Тушь на ресницах, кажется, слегка растеклась. Но как встать?       Шею покалывало, по спине бежали мурашки вперемешку с потом. Живот сводило в камень от предвкушения, и Гермиона смекнула, что в очередной раз проиграла. Некоторые ответы на её претензии, на её застарелую муку, на мозоль её личной одинокой жизни содержались в списке Драко Малфоя.       Она внемлет его мольбе, но не для него, а для себя.       Инсендио подождёт.       Я бросил тебя.       Тем самым я спас тебя.       Я никогда не пускал тебя в свою душу.       Ты пустила глубокие корни в моей душе, Гермиона, и они пронзили моё сердце насквозь. Когда я покинул тебя, весь я кровоточил.       Я — слизеринец. Хитёр, изворотлив, безжалостен.       Да, я — слизеринец. А ты — гриффиндорка, и поэтому мы притянулись друг к другу как инь и янь. Где царит моя хитрость, там правит твоя честность, где я изворачиваюсь, там ты идёшь к высокой и благой цели напролом. Где я безжалостен к врагам и даже к самым близким людям, безжалостен к тебе, Гермиона, там камень моей безжалостности точат твои солёные слёзы. Я не могу выносить твоих слёз, и я им виной.       Нам не быть вместе, ведь нас разделяют убеждения моей семьи, моя чистокровность, моё вопиющее богатство и репутация откупившегося от Азкабана Пожирателя смерти.       Я и есть моя семья, Гермиона. Я сам решаю, что мне делать, и поверь, я шёл к этой свободе долгих шесть лет. В нашей семье круговая порука, и пока что это всё, что я могу тебе поведать. Малфои не бросают своих. Но теперь я — лорд и глава рода. Никто не диктует мне как жить, не говорит, что я должен попрать свои желания. Я хочу тебя. Я хочу тебя. Я хочу тебя, Гермиона, и моему мужскому желанию нет препятствий кроме твоей попранной гордости и обиды. Нет препятствий кроме правды.       Я заставил тебя страдать.       Да, я заставил тебя страдать, Гермиона, дорогая моя, но разве это не доказывает то, что я — тот самый, от кого твоё сердце рвётся? Тот единственный, от кого ты безумно млеешь? Таешь, стонешь, теряешь себя. Я — твой рок. Тот, кого ни в коем случае нельзя отпускать, ведь иначе наша общая (ну, тогда не общая) жизнь будет прожита зря.       Я врал тебе. Я унизил тебя. Я воспользовался тобой.       Я врал тебе на словах, но не врал тебе в своём сердце. Если бы я не исчез, то ты могла умереть. Прости, что не говорю подробно. Пока ещё рано, и мой рот должен оставаться на замке. Моя мать тоже не могла тебе ничего сообщить. Она нас не одобряла, но даже её покоробила цена нашего расставания. Ты умная ведьма, Гермиона Грейнджер, и сложишь два и два. И ты права, я воспользовался тобой. Я не признавался, но ты, Гермиона, спасла меня. В самый тёмный период моей юности, когда я чах под гнётом Волдеморта и корчился от необходимости защитить родителей во что бы то ни стало, ты подставила мне своё хрупкое плечо. Я не заслуживал твоего понимания. Я не заслуживал того, чтобы ты гладила меня, утешала меня, целовала меня, позволила взять тебя и пометить тебя своей ведьмой. И влил тьму в тебя, но моя окрасилась ослепительным светом. Ты спасла меня от себя самого. От того чудовища, в которое я бы, несомненно, превратился, случись Волдеморту победить. Я — окклюмент, Гермиона. И легилимент. Эти строки исполосовывают мои пальцы, но за это признание не последует кары. Догадайся. Догадайся, а я, со своей стороны, надавлю на тех, кто… —       Я никогда не любил тебя.       Я никогда не любил тебя, это правда. Я обожал тебя. Я болел тобой, был одержимым тобой, я помешался на тебе, ты проникла мне под кожу и заразила меня собою как неизлечимая магловская раковая опухоль. Я не любил тебя, ведь «люблю» — это всего-то жалких пять букв, кои не выражают и толики того, что я чувствую. Я — отдельная самодостаточная личность, Гермиона, но я — это ты. Ты во мне. Я не могу отделить себя от тебя. Все эти годы ты порхала у меня под веками, даже в те минуты, когда я выполнял долг наследника рода Малфоев. Я спал с Асторией, ты спала с Уизли. И я ненавидел тебя за то, что ты спала с ним, называла мужем. Пусть я и не имел права тебя осуждать, не владел тобой — я ушёл первым — я ненавидел твои поцелуи и ласки, что доставались не мне. Я стал экспертом в несовершенстве безупречного тела Астории, её тело не было твоим, совершенным. Астория была добра и нежна, но она не была тобой. Я обрёк тебя на несчастье, и я сделал несчастной свою жену. Она любила меня, но не зажигала меня, не делала меня живым. Ты — любишь меня? Кого любит великолепная Гермиона Грейнджер? Любит — какое мелкое слово, правда, львёнок? Это не наше слово. Мы — страсть. Мы — одержимость. Мы — судьба. От судьбы не сбежишь, это рок, это наше предназначение. Мы связаны той самой красной нитью родственных душ. Их не оборвать никаким предательством, Гермиона. Да, я тебя предал. И тем самым я тебя спас. И, как бы ты не ругала меня, не отталкивала меня, не игнорировала меня, я вцеплюсь в тебя всем своим нутром, телом и разумом, эмоциями, всей властью, которой я над тобой обладаю. Это неизбежно. Мы принадлежим друг другу.       Ты — моя.       Обессиленная, Гермиона распласталась на спине и уставилась в треснутый потолок. Она моргала и моргала, и моргала. Уголки глаз пощипывало, нос чесался. Как Малфой смел написать эти строчки? Как он посмел вручить весь этот бред ей, а потом взять и уйти с Гарри на совещание к Брустверу?!       Как он мог продырявить её опять?       Но…       Но, как бы то ни было, Малфой ни строчки не написал о причине своего бегства, кроме туманных фраз о якобы её спасении. Ох. Типично по-слизерински. Тролль с ним. Гермиона пойдет с ним на бал. Так уж и быть. Однако… На своих условиях. И в своем бордовом платье.