Глава 3. Соучастник?

Несколько дней после получения письма прошли в густой, тягучей прострации. Мидория не просто грустил — он существовал на автопилоте, выполняя лишь базовые действия: встать, умыться, сделать вид, что ест, чтобы не расстраивать маму. Мысли кружились в замкнутом кругу, возвращаясь к одним и тем же невыносимым выводам. Подавать документы в другие геройские школы не имело ни малейшего смысла. U.A. задавала тон всему геройскому сообществу; её вердикт был окончательным и обжалованию не подлежал. Отказ из лучшей академии был клеймом, которое автоматически ставило крест на всех остальных попытках. А что оставалось? Поступать в обычную старшую школу? Просидеть ещё три года в четырёх стенах, в изоляции, став вечным затворником? Эта перспектива казалась ему отвратительнее новых официальных отказов. По крайней мере, в тех отказах была хоть какая-то определённость. А здесь — медленное, затяжное угасание, жизнь в тени, где его вечным спутником будет страх причинить боль случайному прохожему. Он лежал, уставившись в потолок, когда луч утреннего солнца пробился сквозь штору и упал на его руку. В его свете затанцевали, заискрились мириады едва заметных зелёных частиц, обычно невидимых в полумраке. Сейчас они напоминали бесчисленные пылинки, пойманные светом, — красивые, эфемерные и совершенно бесполезные. Он смотрел на это мерцающее облако, и в горле встал горький ком. Он в самом деле надеялся стать вторым Стирателем? Грубая, наивная ошибка. Грустная, беззвучная усмешка исказила его губы. Стиратель приносил пользу, его взгляд был точным инструментом, скальпелем, вырезающим болезнь. А что делал он, Изуку? Он не вырезал болезнь. Он отравлял сам воздух, саму возможность существования силы вокруг себя. Он был не скальпелем, а ядовитым испарением. С усилием оторвавшись от кровати, он побрёл к рабочему столу. Его взгляд упал на чёрную тетрадь, лежавшую на самом видном месте. Когда-то она была символом надежды, хранилищем его борьбы и крошечных побед. Теперь это был всего лишь папка с доказательствами его собственного заблуждения. Он взял её в руки, ощутив привычный вес. Страницы, испещрённые аккуратным почерком, зашелестели под его пальцами, мелькали даты, схемы, восторженные восклицания и разочарованные выводы. «Запись №37. Кажется, мой контроль над причудой значительно улучшился... Наконец-то моя сила обретает смысл». Эти слова жгли ему пальцы. Какая наивная, детская вера. Какой абсурд. Всё, что он считал достижениями, — сжатие сферы, направленный поток, — было не более чем жалкими ужимками монстра, пытающегося казаться меньше и менее опасным. Но суть от этого не менялась. Он оставался монстром. Система героев, в непогрешимость которой он так слепо верил, просто констатировала этот факт. С холодным, каменным безразличием на лице он перестал листать. Всё это было мусором. Тщательно возведённый замок из надежд и упорства оказался построен на песке и был смыт одним приливом. — Все мои достижения — лишь мусор, — тихо произнёс он, и в его голосе не было ни злости, ни сожаления, лишь пустота, глубже любой печали. Медленным, почти церемониальным жестом он протянул руку над мусорной корзиной и разжал пальцы. Тетрадь с глухим стуком упала на дно, на смятые черновики и прочий хлам. Звук был окончательным. Он не сжёг её, не разорвал в клочья — он просто выбросил, как выбрасывают что-то ненужное, что больше не имеет никакой ценности. Вернувшись на кровать, он снова уставился в потолок. Внутри него что-то окончательно погасло. Больше не было гнева, не было желания что-то доказывать, не было сил снова учиться контролировать неконтролируемое. Оставалась только апатия — тяжёлое, безразличное одеяло, под которым было так легко задохнуться. Единственное, что ещё реагировало на его отчаяние, — это его проклятый дар. Зелёные частицы, обычно пассивно вившиеся вокруг, заколыхались беспокойно, их мерцание стало нервным и прерывистым, отражая ту бурю, которая уже не бушевала внутри, а медленно, неумолимо затухала, оставляя после себя выжженную пустыню.

***

Спустя пару часов после расставания с тетрадью в комнату немного неуверенно заглянула мама. Дверь приоткрылась беззвучно, и в щели показалось её лицо, испещрённое морщинами тревоги. — Изуку, милый, завтрак готов... — её голос прозвучал приглушённо, будто она боялась нарушить хрупкое спокойствие, установившееся в комнате. Она не уходила, переминалась с ноги на ногу и по тому, как её пальцы теребили край фартука, Изуку понял: завтрак — лишь предлог. Она выжидала, подбирала слова для чего-то более важного. Он молча кивнул, давая понять, что услышал, и она так же тихо ретировалась, оставив дверь приоткрытой. Словно боялась, что если закроет её, то окончательно закроет и возможность достучаться до него. С трудом заставив себя подняться, он побрёл в ванную. Ритуал умывания и чистки зубов совершался на автомате, словно его тело двигалось по инерции, без участия сознания. Холодная вода на время вернула остроту ощущений, но за ней последовала лишь более глубокая усталость. Он поймал своё отражение в зеркале — бледное, с тёмными кругами под глазами и пустым взглядом. Тот, кто смотрел на него из запотевшего стекла, был чужим. Когда он вошёл на кухню, завтрак уже стоял на столе, а его мама, Инко, выглядела увереннее. Видимо, за это время она сумела собраться с духом. Изуку сел и, сделав над собой усилие, выдавил нечто, отдалённо напоминающее улыбку. —Спасибо за завтрак, мам. Он взял ложку, чувствуя, как дрожат его пальцы. В этот момент Инко произнесла то, от чего эта ложка едва не выскользнула у него из рук. — Изуку, милый, давай вместе сходим в торговый центр. Воздух на кухне словно застыл. Торговый центр. Эти два слова прозвучали как приговор. Многолюдный, шумный, наполненный до краёв причудами самых разных видов — от самых безобидных до мощных, присущих героям и гетероморфам. За последний год он даже мысленно не допускал возможности ступить на его порог. Даже в самые спокойные, самые безлюдные утренние часы в будний день это было бы чистым безумием. Самоизоляция стала его коконом, единственным способом не навредить. Он посмотрел на маму. На её уставшие, полные безнадёжной надежды глаза. На тонкие морщинки у губ, появившиеся за этот год. Она так сильно беспокоилась о нём, а с тех пор, как проявилась его причуда, её нервы были натянуты, как струны. Она плохо спала по ночам и пыталась быть сильной, но он видел, как она тайком вытирает слёзы, глядя на старые фотографии, где он улыбался беззаботно. Отец не появлялся дома уже несколько лет, так что в основном они были одни. Мама была его самым близким человеком, его якорем. И он очень её любил. Мысль о том, чтобы снова, уже в который раз, стать причиной её грусти, омрачить её лицо разочарованием, была невыносима. Она редко просила его о чём-то, почти никогда — настаивала. И сейчас в её голосе сквозила не просто просьба, а отчаянная попытка вытащить его из пропасти, вернуть к жизни, какой бы она ни была. Внутри него всё сжалось в тугой, холодный комок страха. Но глядя на её чуть ссутулившиеся плечи, он понял, что не может отказать. Не может снова сказать «нет» и погрузить их общий мир в ещё более густые сумерки. Он откашлялся, прогоняя комок из горла, и произнёс тихо, но чётко: —Конечно, мам. Давай сходим.

***

Утром вторника на улицах действительно казалось немноголюдно. Ранние часы, рабочий день — всё это создавало иллюзию уединения, которой Изуку так жаждал. Он шёл, зарывшись в капюшон и стараясь дышать ровно, чтобы не привлекать внимания. Его маска, ставшая неотъемлемой частью выхода из дома даже средь бела дня, прижималась к лицу, создавая ощущение хоть какой-то защиты. Однако стоило им с мамой переступить порог торгового центра, как эта хрупкая иллюзия развеялась в прах. Они поднялись на эскалаторе на второй этаж. Пространство торгового центра, залитое ярким светом, гудело от голосов, музыки и смеха. Люди спешили по своим делам, толпились у витрин, образовывая живые, постоянно движущиеся потоки. Для Изуку, чей мир последний год был ограничен ночной тишиной и пустынными переулками, это зрелище стало оглушительным ударом по чувствам. Каждый смех, каждый внезапный возглас заставлял его вздрагивать, инстинктивно сжимаясь внутри. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок, а зелёные частицы вокруг него заволновались, словно рой потревоженных пчёл. Мама, словно пытаясь укрыть его от этого людского моря, тут же затянула в свой любимый магазин. Здесь, среди стеллажей с женской одеждой, было тише и просторнее. Воздух пахнет новыми тканями и парфюмерными пробниками. Парень, всегда стремившийся быть полезным, был совершенно не прочь помочь маме с выбором. В такие моменты он мог хотя бы ненадолго забыть о себе и сосредоточиться на чём-то простом и человеческом. Людей в магазине было немного — несколько женщин, не спеша рассматривавших вещи, и пара консультантов. Изуку тут же начал прикладывать все усилия, чтобы удерживать частицы как можно ближе к себе, сжимая их вокруг тела невидимым коконом. Первые несколько минут напряжение было колоссальным; он чувствовал, как дрожат мышцы спины и плеч, а в висках пульсирует начинающаяся головная боль. Но делать это долго оказалось невыносимо сложно. Это было похоже на попытку постоянно задерживать дыхание. Он скользнул взглядом по посетителям. Гетероморфов поблизости не наблюдалось, а значит, худшего — причинения физической боли и ухудшения состояния — он, скорее всего, не вызовет. Максимум, на что он был способен здесь, — лишить кого-то на некоторое время незначительной причуды вроде способности создавать искорки или менять цвет кожи. Может, и правда стоит немного расслабиться? Хотя бы ради мамы, чтобы не портить ей день своим напряжённым видом и неспособностью нормально говорить, сосредоточив все силы на контроле. Через полчаса пребывания в магазине его воля дала трещину. Ментальная хватка ослабла, и причуда, словно живая, с облегчением вырвалась на свободу, вновь разлившись вокруг него привычной сферой радиусом в пять метров. Изуку почувствовал лёгкое головокружение от сброшенного напряжения и одновременно ёмкий укол стыда за свою слабость. В этот момент мама снова подошла к нему, держа в руках две новые кофточки — нежно-розовую и лазурно-голубую. —Изуку, как думаешь, какая лучше? — спросила она, и в её глазах светилась тёплая, почти забытая им радость от простого совместного времяпрепровождения. Он заставил себя сосредоточиться на вещах в её руках, отогнав прочь тревогу. Голубой цвет напомнил ему небо, которое он так редко теперь видел без барьера из оконного стекла. Оно казалось ему символом чего-то чистого и свободного. —Я думаю, тебе пойдёт голубой, мам, — сказал он, и в его голосе впервые за долгие дни послышались не притворные, а искренние, хоть и слабые, нотки. — Он... он на тебе очень светлый. Тебе стоит примерить. За полчаса в магазине они успели выбрать уже несколько вещей для мамы, но лишь сейчас, не сдерживая причуду, Мидория мог спокойнее погрузиться в этот процесс. Он даже позволил себе маленькую улыбку, когда мама вышла из примерочной в голубой кофточке и покрутилась перед зеркалом. На мгновение всё казалось почти нормальным — обычный сын, помогающий обычной маме с покупками. Ложное чувство безопасности медленно окутывало его, как тёплое одеяло.

***

Кажется, Мидория слишком расслабился. Они прошлись по ещё нескольким магазинам, и даже прикупили парочку новых вещей самому Изуку — тёмные брюки и пару однотонных футболок, которые мама настойчиво выбрала для него, говоря, что "тебе тоже нужно что-то новенькое". Их руки были заняты целой охапкой пакетов, и перед тем как пойти перекусить, они решили оставить покупки в камере хранения. Оставив пакеты в металлической ячейке на третьем этаже, они стали направляться в сторону фуд-корта. Воздух уже пахнет едой — ароматом свежеиспечённого хлеба, жареной лапши и сладкой ваты. Они проходили мимо рядов ярких магазинов, когда мама заметила туалет. Она на мгновение остановилась, поинтересовавшись у Изуку, не хочет ли он, но, получив молчаливое покачивание головой, ушла одна, пообещав вернуться через пару минут. Изуку остался один в потоке людей. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Одиночество в толпе было в тысячу раз страшнее, чем одиночество в его комнате. Он заметил чуть в стороне, между рядами магазинов, пустой диванчик, скрытый от основного потока народа. Решив укрыться там, он двинулся вдоль стены, стараясь быть как можно менее заметным. Он почти дошел до поворота, ведущего к желанному уединению, но не успел. Всё произошедшее далее случилось настолько быстро, что Изуку не успел всё в достаточной мере осознать. Его мозг, привыкший анализировать и раскладывать всё по полочкам, в этот раз отказался работать, захлёстываемый шквалом ужаса. Вот из ювелирного магазина напротив с грохотом вылетает витрина, и оттуда выскакивает злодей — мускулистый тип в чёрной маске, с руками, покрытыми металлическими пластинами. Его глаза дико бегают по сторонам, и он сжимает в руках увесистый мешок. Он смотрит за спину Изуку и видимо, заметив погоню, решает взять в заложники молодую женщину, которая как раз проходила рядом. Быстрым движением злодей хватает её, прижимая к себе как живой щит. Девушка вскрикивает, её глаза расширяются от ужаса. Вот из-за угла, рассекая воздух, появляется герой Бест Джинс. Он резко поднимает руки, направляя устройства на запястьях в сторону злодея — но ничего не происходит. Нити не выстреливают. На его лице застывает шок и недоумение. Он снова пытается активировать причуду, но устройства безжизненно молчат. Его взгляд метнулся по сторонам, пытаясь найти причину помех, и остановился на Изуку, замершем у стены. Вот злодей, почувствовав замешательство героя, с довольной, животной усмешкой проводит лезвием по горлу своей заложницы. Время для Изуку на мгновение останавливается. Он видит, как яркая алая струя окрашивает светлую блузку женщины, как её тело обмякает и падает на кафельный пол. Преступник одним резким движением отшвыривает её в сторону, и прежде чем кто-либо успевает опомниться, его собственные металлические пластины на руках с громким лязгом складываются, образуя нечто вроде реактивных пластин. С коротким хлопком он взмывает вверх и исчезает в вентиляционной шахте, оставив после себя лишь запах озона, клубы пыли и тишину, которую разрывает чей-то пронзительный, истеричный крик. Шокированный Мидория не в силах побороть страх и всепоглощающее чувство вины. Его ноги подкашиваются, мир плывёт перед глазами. Он не думает, не анализирует — им движет лишь первобытный инстинкт бегства. Он как можно сильнее натягивает капюшон, закрывая глаза, и, оттолкнувшись от стены, пулей срывается с места. Он несётся вниз по ближайшей лестнице, не разбирая дороги, обгоняя ошеломлённых людей, оставив маму, покупки, всё. В ушах стучит его собственное сердце, и сквозь этот звук ясно звучит один единственный набор мыслей, бьющий в набат: Это твоя вина. Твоя вина. ТВОЯ ВИНА.