Глава 13. Уверенность (Начало второй концовки) (Плохой финал)

— Изуку-чан, куда направишься в первую очередь? — бодро поинтересовалась Химико, подпрыгивая на носках. Её глаза блестели азартом, и, казалось, она была готова последовать за ним куда угодно, даже если их пути по плану должны были разойтись. — В геройский класс 1-А, на третьем этаже, — уверенно ответил Диссонанс, и его губы тронула чуть заметная улыбка. — Мне нужно встретиться там с одним человеком. Вернуть долг. — в его голосе не было ни сомнений, ни гнева — лишь холодная, отточенная решимость. Он смотрел на Химико, и впервые за долгое время не чувствовал необходимости скрывать своё истинное «я». Здесь, среди хаоса, он был дома. — Отлично! Тогда встретимся там! — Она весело махнула рукой и с хищным оскалом шагнула в фиолетовый портал Курогири, который поглотил её без остатка.

***

Прямо сейчас Мидория стоял перед стеной, за которую, казалось, ему навсегда был закрыт путь. Но сегодня ворота распахнулись перед ним с немым приглашением, словно он — ожидаемый гость, а не вторженец. Это, конечно, была иллюзия обречённой системы. Он вспомнил, как когда-то, ещё до пробуждения причуды, приходил сюда и с замирающим сердцем разглядывал неприступные ворота. Тогда они были символом недостижимого идеала. Теперь — просто куском камня и металла, который не смог устоять перед их натиском. Он сделал шаг за ворота. Ещё один. И вот он здесь, по ту сторону. Территория U.A. утопала в зловещей, приторной идиллии. Идеальные газоны и сияющие фасады с рекламных роликов выглядели фальшиво, как картонные декорации. Это та самая картинка, что годами манила и мучила меня, — пронеслось в его голове. Картинка, под которой скрывалась гниль. Ложь о справедливости, о равенстве, о том, что героями могут быть лишь достойные. Они построили этот прекрасный фасад на костях таких, как он. На костях тех, кого сочли «негодными». Я здесь. В святыне, куда мне был закрыт путь. Там, за этими стенами, они до сих пор верят в свою непогрешимость. Верят, что их сила делает их лучше. Что их причуды — дар, а не случайность природы. Сегодня они увидят, насколько хрупок их мирок. Изуку уверенно зашагал к главному зданию, к самому сердцу лживой системы. Его шаги гулко отдавались в звенящей тишине, нарушая мнимый покой. Сейчас в классах должны идти уроки. Кто-то, как он когда-то, с восторгом конспектирует особенности причуд и тонкости геройской работы. Кто-то грезит о славе, гремящей на всю Японию, а то и на весь мир. Вряд ли этих учеников, как и многих героев, на самом деле волнуют простые человеческие жизни, которые они призваны защищать. Их волнуют рейтинги, спонсорские контракты, сияние софитов. Они играют в героев, пока такие, как Тога, как Спиннер, вынуждены прятаться в тени, отвергнутые обществом, которое они якобы защищают. И все они еще не знают, что их мир — хрустальная ваза, и я тот, кто её уронит. Я — правда, от которой они так долго прятались. Ваша иллюзия безопасности скоро рассыплется в прах. И вы останетесь один на один с собственным бессилием. Вдалеке воздух заколебался, распахиваясь фиолетовыми зевами порталов. Как из зияющих ран, из них хлынул поток — нестройная толпа отбросов общества, завербованных обещаниями хаоса и мести. И среди них находится и его новая, настоящая семья. Даби, с холодной усмешкой окидывающий взглядом «идеальный» пейзаж, который он жаждал обратить в пепел. Тога, чья тень мелькала в предвкушении кровавого танца, её смех, полный настоящей, пусть и искажённой, радости, был музыкой к их восстанию. Спиннер, яростный и преданный, Твайс, раздвоенный и нуждающийся в принятии. Они не были монстрами. Они были жертвами. И сегодня жертвы пришли за своим. Они здесь. Ради меня. Ради нас. Чтобы сломать эту систему. Чтобы показать им, что за их сияющим фасадом скрывается такая же грязь и беспомощность, как и в тех трущобах, откуда вышли многие из, так называемых, злодеев. Внутри него всё пело от предвкушения. Сладкий, отравленный адреналин возмездия наполнял каждую клетку. Это было похоже на опьянение, на головокружительную свободу. Больше не нужно было прятаться, сжиматься, пытаться стать меньше. Его пальцы сами потянулись к холодной тяжести пистолета на бедре, коснулись шершавой рукояти. Оружие, которое уравняло их шансы. Они сказали, что мое место не среди них. Что я — угроза. Что ж… сейчас они увидят, насколько были правы. Они боялись не меня, а того, что я олицетворяю — хрупкость их собственного величия. Он вспомнил строчки из того письма. «Антитеза геройства». Да. Именно так. Он — живое отрицание их лжи. Если герой — это тот, кто обладает силой, то он, Изуку, был доказательством, что сила — ничто. Что она может быть отнята одним лишь присутствием. Он был воплощённым диссонансом в их слаженном оркестре причуд. И ты здесь, Бакуго… Ты будешь среди первых. Первым, кто почувствует, каково это — стать беспомощным. Беспричудным. Никому не нужным. Ты, чья сила всегда была твоим кредо, твоим богом и твоим проклятием для таких, как я. Ты, тот, кто сжигал мои тетради, бесконечно унижал и смотрел на меня сверху вниз. Сегодня мы поменяемся местами. Сегодня ты узнаешь вкус собственного бессилия. Он оказался у главного входа. Стены академии возвышались над ним, как когда-то возвышались над его мечтами. Он снова представил себя в этой идеальной форме, с рюкзаком за спиной, спешащим на очередной урок. Призрачная картина была такой ясной, такой желанной когда-то. Но теперь она вызывала лишь горькую усмешку. Эта мечта была ядом. Она заставляла его стремиться к одобрению системы, которая видела в нём лишь дефект. Сегодня он был здесь не для того, чтобы учиться. Он был здесь, чтобы преподать свой урок. С глубоким вдохом, полным решимости и давно забытой ярости, он уверенно распахнул дверь. И одновременно безжалостно врубил причуду на полную мощность. Радиус в двадцать пять метров. Оглушительный прогресс, выстраданный в подвале убежища, взлелеянный на боли и негативных эмоциях. Он вспомнил часы изнурительных тренировок, когда он выжимал из себя всё, концентрируясь на унижениях, на письме от U.A., на леденящем душу взгляде погибшей в торговом центре женщины. Эта боль стала топливом. Она расширила его пределы. Волна зелёных частиц, почти невидимая, но ощутимая, как ударная волна, расходилась от него во все стороны, ненасытная и безжалостная. Она накрыла здание, проникла в каждый класс, в каждый коридор, в каждую щель. Он чувствовал её — гигантскую, неумолимую сферу подавления. Он чувствовал, как где-то внутри что-то крошится, гаснет, затихает. Это были их причуды. Их гордость. Их суть. И он гасил их одним лишь фактом своего существования. Академия U.A. не такая уж и большая. Но её сердце, её учебные классы, теперь зажаты в моей ладони. И я сжимаю кулак, чувствуя как ломаю хребет их иллюзий. Тишину прорезал первый, далёкий крик. Потом ещё один. Их главное представление начиналось сейчас. И он, Диссонанс, был его главным действующим лицом.

***

Несмотря на раннее утро, жизнь в U.A. кипела. Не все ученики находились в классах. Кто-то лениво прогуливался по территории, наслаждаясь спокойствием, кто-то спешил на дополнительные занятия. Были и простые работники, ухаживающие за садом, чьи причуды помогали растениям цвести пышнее, и патрули охраны, чьи бдительные взгляды скользили по периметру. Они были винтиками в отлаженном механизме, не подозревая, что сегодня механизму суждено сломаться. Именно на них и обрушился первый шквал атаки. Воздух у здания охраны сгустился и разорвался фиолетовым вихрем. Из портала, словно дьяволы из преисподней, вышли Шигараки и Мистер Компресс. Охранники, успевшие их заметить, застыли в оцепенении — времени на крик уже не оставалось. Они были заключены в стеклянные сферы, а Шигараки, с бледной рукой на лице, уже обратил здание охраны в пыль. Это было очищение через уничтожение. Тем временем Мистер Компресс, словно фокусник на сцене, изящным жестом собрал стеклянные шарики, покатившиеся к его ногам. —Не волнуйтесь,— произнёс он с театральной вежливостью, обращаясь к своим миниатюрным пленникам. — Ваша смерть сегодня не входит в программу. Свободу вы получите... но позже. Вдалеке, у общежитий, небо заполонил едкий дым, а пейзаж окрасился в призрачные оттенки голубого пламени. Это бушевал Даби. Его огонь пожирал всё на своём пути, обращая в пепел память о «совершенной» системе. Он был воплощением чистой деструкции, танцующим хаосом. Каждое сгоревшее здание, каждое расплавленное окно было для него посланием отцу, обществу, всем, кто предпочёл забыть о нём. А в это время Тога и Твайс выступили против первых попавшихся героев-охранников и первая кровь потекла по асфальту и идеальным газонам. Тога двигалась с грацией хищницы, её смех звенел, смешиваясь с хрипами раненых. Её ножи и шприцы мелькали в воздухе, оставляя за собой алые следы. Для неё это был не бой, а танец кровавой любви в её прекрасной искажённой форме. Твайс, мечущийся и раздвоенный, создавал клонов, которые с криками бросались на противников, поглощая удары и отвлекая внимание. В его глазах читалась не ярость, а отчаянная попытка доказать свою полезность, свою принадлежность к этой странной семье. Под аккомпанемент криков и гула хаоса, создаваемого завербованными злодеями, крушившими все вокруг, Курогири переместил Шигараки к тренировочным площадкам, а Мистера Компресса — ко входу в главный корпус. Ному оставался безмолвным и эффективным инструментом, его фиолетовый туловище мерцало в клубах дыма, готовое в любую секунду распахнуть новые врата для своих союзников или захлопнуть их перед носом у героев.

***

Тем временем внутри школы царил нарастающий хаос, приглушённый стенами. Сирена молчала, но приказ, прозвучавший из динамиков голосом директора Незу, был чёток и властен: «Сохранять спокойствие. Оставаться в классах». Но как можно было не паниковать, когда мир переворачивался с ног на голову? За окнами полыхало синим пламенем, слышались взрывы и дикие крики. А внутри... внутри происходило нечто ещё более жуткое. Ученики-гетероморфы ощутили удар первыми. Для них это было не просто лишение силы — это была ампутация части себя. Сёдзи почувствовал, как его щупальца-отростки, бывшие продолжением его воли, стали тяжёлыми, словно мёртвыми придатками. Он ощущал фантомную боль в конечностях, которых больше не чувствовал. Цую Асуи схватилась за голову от накатившего головокружения — её язык, всегда такой подвижный и выразительный, беспомощно свисал, а тело стало неповоротливым и чужим, будто её лишили не причуды, а части нервной системы. Мина Ашидо, чья кислота была неотъемлемой частью её метаболизма, почувствовала приступ тошноты и слабости, её кожа, обычно упругая и розовая, побледнела. По классам прокатилась волна стонов и испуганных возгласов — их уникальность, их сила, их суть была вырвана с корнем, оставив лишь жуткую, зияющую пустоту. Они были не просто обезоружены — они были искалечены. Те, чьи причуды относились к обычному типу, не чувствовали физической боли, но их охватывала леденящая душу беспомощность. Они сжимали кулаки, тщетно пытаясь вызвать хоть искру, хоть намёк на свою силу, но внутри была лишь тишина и вакуум. Они оказались обнажены, лишены главного оружия перед лицом неизвестной угрозы. Их уверенность, построенная на врождённом даре, рушилась как карточный домик. Они были просто детьми, запертыми в комнате, пока снаружи бушевал шторм, что непременно настигнет и их. И сквозь этот нарастающий гул страха, сквозь приглушённые крики и стоны, Кацуки Бакуго сидел за своей партой, сжимая кулаки так, что костяшки белели. Он не видел его. Но он знал. Знал каждой клеткой своего тела, каждым инстинктом, каждым воспоминанием о том дне, когда его причуда впервые отказала ему по вине этого «беспричудного» ничтожества. Мидория Изуку. Он был здесь. И это было только начало. Бакуго чувствовал это — знакомое, ненавистное ощущение пустоты, расползающееся по его жилам. Его взгляд метнулся к двери, словно в ожидании, что она вот-вот распахнется. Его сердце бешено колотилось, но на этот раз не от ярости, а от леденящего предчувствия. Он понимал, что сейчас произойдёт нечто неизмеримо большее, чем просто нападение. Это было возмездие. И он, Бакуго, неприменно был одной из его главных целей.

***

Мидория уверенно шёл по пустым коридорам. Светлые стены, идеально натёртый пол — всё дышало тем самым порядком, что когда-то казался ему синонимом справедливости. Теперь это была просто обёртка, скрывающая гнилую суть. Он смотрел на таблички с номерами кабинетов, на плакаты, призывающие к усердию и героизму, и видел в них лишь лицемерие. «Оставаться в классах. Сохранять спокойствие», — вещал голос Незу. Того самого директора, что подписал мне приговор одним письмом. Того, кто счёл моё существование «несовместимым с принципами геройства». Ну что ж, сейчас вы все на своей шкуре прочувствуете, что такое настоящая несовместимость. Я хотел учиться здесь. Я мог бы учиться здесь. Картины, которые он когда-то лихорадочно выискивал в сети, оживали перед ним: вот этот поворот, вот эти таблички на дверях. Он знал планировку академии лучше, чем свой собственный дом. Сейчас всё это казалось картонным, искусственной декорацией, поставленной для того, чтобы скрыть уродливую правду. Правду о том, что эта система была построена на исключении, на отбраковке тех, кто не вписывался в её узкие рамки. Это место было не для него. Казалось, даже само здание отторгает его. Это было наваждение, но ему чудилось, будто стены шепчут: «Убийца... Соучастник... Мучитель... Не герой...». Он слышал эти шёпоты не ушами, а душой. Это был голос системы, голос общества, который он так долго в себе носил. Но сегодня он не слушал его. Сегодня он был тем, кого они так боялись. Это место — для избранных, для удобных, для тех, чья сила не отравляет всё вокруг. Его же оно душило. Ведь он… опасный отброс. Антитеза. Диссонанс. И сегодня он заставит их услышать свою музыку. Изуку ускорил шаг. Он поднялся на третий этаж, его шаги эхом отдавались в звенящей тишине. Каждый его шаг был тяжёлым и уверенным, словно молот, забивающий гвоздь в крышку гроба старого мира. И вот он остановился напротив двери в класс 1-А. За этой дверью — тринадцать учеников. Столько, сколько отобрали в этом году, отсеяв «неудобных» и «опасных». Как и его. Они прошли отбор, доказали свою «полезность». И один из этих счастливчиков — Бакуго Кацуки. Тот, кто всю мою жизнь был живым воплощением всего, чего я не мог достичь. Символом моей неполноценности. Сомнения были заперты в самом дальнем углу его сознания. Вместо них была лишь холодная, отточенная решимость. Его рука потянулась к пистолету. Пальцы обхватили шершавую рукоять, ощущая смертельную прохладу металла. Он мысленно пересчитал пули в обойме. Три из них — те самые, что стирали причуды навсегда. Пули, созданные из крови и страданий Эри. Пули, которые станут его окончательным аргументом в споре с системой. Он не просто хотел отнять их силу на время. Он хотел оставить шрам. Напоминание. Мидория Изуку? Нет. Тот мальчик, что верил в героев, умер. Его растоптали и уничтожили. Я — то, что восстало из его пепла. Я — Диссонанс. Он резко, без тени сомнения, распахнул дверь. Движение было быстрым, резким, полным презрения к тому, что ждало его внутри. Он не врывался. Он вступал, как хозяин, пришедший предъявить свои права.

***

Шигараки тем временем направился к массивным тренировочным конструкциям. Одна из них уже пылала синим пламенем Даби, и с расплавленных металлических труб, падая на землю, стекали раскалённые докрасна капли, оставляя на асфальте чёрные подпалины. Воздух дрожал от жара, а запах гари стоял густой и едкий. Томура без колебаний прикоснулся к ближайшей постройке, растопырив все пять пальцев. Мгновенно по поверхности поползла паутина трещин, и бетон начал сыпаться, словно песок. Шигараки рванул вперёд, почти бегом следуя вдоль стены, его ладонь, словно резец скульптора, оставляла за собой лишь растущие узоры разрушения, обращавшие всё в облака серой пыли. Из-под отрубленной руки пылали его красные глаза, а лицо озарял хищный, торжествующий оскал. Это был не хаотичный вандализм, а ритуальный акт уничтожения. Курогири оставался в стороне, безмолвно наблюдая за своим упивающимся хаосом хозяином. Его жёлтые глаза, мерцающие в клубах дыма, были непроницаемы. Он был идеальным инструментом, готовым в любую секунду распахнуть портал для нового акта уничтожения или для стремительного отступления. Его присутствие было гарантией того, что их спектакль будет идти до самого конца, и что финальный занавес опустится именно тогда, когда они этого захотят.