Глава 15. Сцена и расплата

Мистер Компресс грациозно вышел из портала Курогири, который тут же бесшумно схлопнулся за его спиной, словно занавес, открывающий выход главному актёру на сцену. Его расчёт был безупречен: герои, конечно же, первым делом бросятся к главному зданию, и именно здесь, в этих стенах, их ждёт разоблачение — лишение дара, дарованного природой, благодаря точным, выверенным до идеала выстрелам из его пистолета. Пока хаос на улице лишь нарастал, а силуэты героев ещё не маячили в дверях, он уверенной походкой вошёл в здание. На удивление, в коридорах было тихо — учителя-герои, следуя приказу, оставались в классах вместе с учениками, образуя живые щиты. «Что ж, — промелькнуло у него в голове, — пока главные зрители задерживаются, можно проверить, как продвигается выступление нашего юного дарования, Мидории». Поднявшись на второй этаж, он, однако, обнаружил, что сцена не пустует. Двое героев, прятавшихся в засаде, выскочили на него прямо на лестничной клетке. От первого, тяжеловесного и прямолинейного, Компресс филигранно увернулся, отскакивая в сторону, и почти не целясь, выстрелил во второго. Тот замер на месте, ощутив леденящую пустоту. Первый герой, видя это, с удвоенной яростью ринулся в атаку, вынудив Компресса отступать вверх по лестнице — пространства для манёвра критически не хватало. Этот противник оказался куда быстрее и изворотливее, чем казалось изначально. Ещё одно неверное движение — и стальной захват мог сковать изящного преступника. Однако вторая пуля, та самая, что лишь временно стирала причуды, всё же нашла свою цель, вонзившись в мыщцу руки атакующего. Герой-охранник отшатнулся с подавленным стоном, и Мистер Компресс, слегка запыхавшийся, но довольный собой, наконец смог продолжить подъём. В этот самый момент из-за его спины, словно порыв ветра, пронеслась Тога. Её одежда была в пятнах, в руке она сжимала окровавленный нож. Она не удостоила Компресса ни взглядом, ни словом, лишь промчалась мимо, бросив на ходу в пространство, полное безумной радости и нетерпения: —Я уже бегу к тебе, мой Изуку-чан! Её лицо, освещенное светом из окна, озаряла широкая, несущая беды улыбка.

***

Сигнал тревоги, так необходимый сейчас, так и не прозвучал. Здание охраны было разрушено, а подать сигнал самостоятельно сирены не могли. Лишь несколько отчаянных звонков директора Незу — и наконец те герои, кто не был занят спасением жизней, немедленно бросились к геройской академии U.A. Их встретила картина абсолютного хаоса. Территория школы напоминала ад: метались несколько обезумевших от страха учеников, сталкивались в отчаянных схватках герои-охранники и завербованные преступники, что с дикими криками крушили всё на своём пути. Вдали пылал яркий, неестественный синий огонь, а постройки еще дальше медленно рассыпались в пыль. Сама академия, казалось, не была главной целью штурма, но её главное здание было окутано едва заметным, зловещим зелёным свечением, словно ядовитым туманом. Старателя, влетевшего на территорию подобно огненной комете, это свечение пронзило ледяным ужасом. Он тут же передал по наушнику срочное распоряжение: в школу направить всех героев, способных сражаться без причуд! Таких, увы, было считанные единицы. Сам же Энджи, чувствуя, что может быть полезен именно здесь, стремительно ринулся к знакомому, ненавистному синему пламени, полыхавшему у общежитий. Даби был для него идеальным, личным противником. Теперь они стояли друг против друга в эпицентре огненного ада, созданного их же силой. Старатель, не теряя ни секунды, обрушил на противника сокрушительный поток пламени, но тот был с лёгкостью отражён и поглощён синим огнём Даби — аномально горячим, обжигающим даже для самого Энджи. — Твоему безумию конец, негодяй! — крикнул герой, готовя новую атаку, его голос гремел, заглушая треск пожаров и отдалённые крики. Даби, ярко пылая собственным пламенем, лишь усмехнулся — усмешкой, полной старой, невыносимой боли. Рядом не было никого, кто мог бы помешать. Почему бы не осуществить своё заветное желание прямо сейчас? Его улыбка растянулась, обнажая зубы в гримасе, одновременно торжествующей и страдальческой. — Что, папаша? — его голос прозвучал нарочито бодро, но с ядовитой, режущей насмешкой. — Неужели совсем не узнаёшь собственного сына? О, он определённо упивался этим мигом. Видел, как великий Старатель застыл на месте, будто его ударили обухом по голове. Глаза Энджи расширились от шока и невероятного, леденящего душу узнавания — этих глаз, этой ярости. Но это было невозможно! В том аду никто не смог бы выжить, особенно ребёнок с уязвимостью к собственному пламени! Пламя вокруг Старателя дрогнуло, потеряв свою уверенность и ярость, стало блеклым и неуверенным. — Нет... Это... невозможно... Тойя... — прошептал он, и в его голосе была неподдельная, детская растерянность. — Он погиб! — выкрикнул мужчина, и его взгляд, полный ужаса, скользнул по ужасающим ожогам, покрывающим тело Даби. Его обжигал его собственный огонь. Совсем как... Тойю. В этот момент Даби, не сводя с отца холодного, ненавидящего взгляда и убрав улыбку, совершил почти театральный жест. Он достал из складок плаща небольшую ёмкость и с демонстративным наслаждением вылил её содержимое себе на голову. Чёрная краска смылась, обнажив белоснежные волосы — тот самый цвет, который преследовал Энджи в его кошмарах все эти долгие годы. — Сюрприз, — с горьким, ядовитым торжеством произнёс Даби, отшвырнув пустую баночку в сторону. Она отлетела в огонь и тут же расплавилась. — Я практически вернулся с того света, старик. И пришёл я за своим. Чтобы забрать у тебя всё. Начиная с твоего жалкого, никому не нужного титула. На его лице вновь расплылась широкая, безумная улыбка. Он видел, как сломался этот непоколебимый символ. Видел страх и боль в его глазах. Но этого было мало. Слишком мало. Ярость, копившаяся годами, требовала финального, бесповоротного акта. — А теперь, — голос Даби стал тихим, обжигающе-спокойным и невероятно опасным, — прощайся со своей силой, папаша. Его рука быстрым, отточенным движением выхватила из-за пояса пистолет и взметнулась вверх. Они стояли посреди пылающей земли, два факела, освещающих эту сцену возмездия. Курок был спущен прежде, чем Энджи, парализованный шоком и грузом открывшейся правды, успел среагировать. Пуля попала точно в грудь, чуть левее центра. Физической боли почти не последовало. Но по телу Старателя разлилось нечто иное, невыразимо чужеродное — всепоглощающее чувство пустоты, леденящий холод в самой глубине его существа. Огонь, клубившийся вокруг него, погас мгновенно, словно его и не было, словно кто-то задул гигантскую свечу. Энджи Тодороки стоял безмолвно, глядя на своего сына, и чувствовал, как навсегда исчезает часть его самого — та, что определяла его всю его сознательную жизнь, делала его тем, кем он был.