Часть 2

Сначала это были всего лишь разрозненные сводки, теряющиеся среди политических скандалов и светской хроники: «Вспышка немотивированной агрессии в пригороде», «Массовая драка на стадионе, десятки пострадавших», «Случай каннибализма: сосед напал на семью». Мир наблюдал с отстранённым любопытством. Врачи говорили о новом вирусе, вызывающем временное помешательство. Психиатры — о массовой истерии.

Но инциденты множились. Телерепортажи всё чаще прерывали чрезвычайные выпуски, социальные сети превратились в ленту кошмаров. Снежный ком эпидемии, докатившийся до правительственных кабинетов, было уже не остановить. Мир погрузился в войну всех со всеми.

А свет, вернувшийся спустя долгие годы, был лишь холодным сиянием аварийных прожекторов, выхватывающих из мрака монолитные стены двенадцати Периметров.

Когда Финн выпустился, Рей успела уже два года отработать в НИИ. Сама она начинала в период переформирования отделов и, можно сказать, пошла по рукам, попадая из одной исследовательской группы в другую и имея возможность оценить подходы разных научных руководителей. Короткий месяц под крылом Акбара показался ей самым продуктивным. Поэтому, когда Финн попросил, она замолвила за него словечко. Это было естественно ещё со времён приюта —помогать и прикрывать друг друга. Они часто говорили о работе, обменивались не только опытом, но и эмоциями. Сплетничали. Жаловались на коллег. Рей пыталась вспомнить, когда последний раз слышала что-то предметное об исследованиях, в которых участвовал Финн, но не могла. На фоне собственной удручающей рутины, работа других начала казаться такой же серой и бессмысленной. Возможно, она лукавила, когда проигнорировала удочку Холдо с новым проектом так радикально. Подвальная лаборатория и то, что там находилось, пробудили в ней почти забытое чувство неуёмного любопытства, когда фокусируешься на нерешённой загадке и никак не можешь переключиться на что-то другое. Буквально чешешься от вопросов, зудящих под кожей. Всё-таки одно дело делают, разве нет? Она может просто спросить. «Просто» было далеко от правды, сначала Рей через окна кабинета наблюдала за тем, как после работы члены группы Акбара покидают центр один за другим. Не появился только он сам, Финн и женщина, которую недавно перевели из разработки оружия. Пришлось воспользоваться доброжелательностью Хендриксона, старик всегда был не прочь поболтать и не придал никакого значения, когда она ненавязчиво отвела его вдоль турникетов подальше от дежурившего солдата. — Домой то не пора, красавица? Жизнь на алтарь науки класть во все времена было почётно, только сама себе за это потом спасибо не скажешь. В твоём возрасте глазками стрелять, да букеты по свиданиям собирать… — Какие там букеты, — она скрыла смущение за улыбкой, — я и не понимала никогда этой традиции, сорвали, подарили, а потом что? Увядание не слишком романтичный процесс. Мужчина неодобрительно цокнул. — Вы, рождённые после Сброса, другие совсем. Сухие. В мою молодость букеты продавались на каждом углу, а с дырявыми карманами можно было и самому нарвать. В древние времена и то у каждого цветка было своё значение, особый язык, знаешь ли. Одни для признаний, другими прощения попросить или посочувствовать… — А теперь даже они ядовиты. Злая ирония. — По лицу Хендриксона скользнула тень, и она поспешно добавила, — вы извините, это деформация такая. Летит впереди меня. Небольшая группа под пристальным взглядом солдата попрощалась и покинула здание. Старик невесело усмехнулся. — Может, оно и к лучшему, что вы не знаете, как оно было раньше. Так меньше причин для сожалений. Рей вгляделась в подёрнутые белёсой дымкой глаза и попыталась представить их обладателя в молодости. Обаятельного, улыбчивого, строившего планы на жизнь. Хендриксон любил поболтать, но никогда не рассказывал, есть ли у него семья, жена или дети, а она никогда не спрашивала. Сброс забрал у людей так много, что единицы могли похвастаться историями с хорошим концом. — Так ты, птичка, ждёшь кого-то или как? — Хотела задать вопрос профессору Акбару, но весь день не могу найти его, — ложь сорвалась с губ с постыдной лёгкостью. — Не приходил сегодня твой профессор, да и много кого ещё из начальства не видать. — Надо же… а помощница его? Рыженькая такая. — Герта? Тоже не было. Вызвали всех их поди перед кем-то отчитываться. Рей сделала разочарованный вид, поблагодарила и зашла по дороге в столовую, решив использовать все доступные рычаги. Такие как булочки — круглые, пустые внутри, но присыпанные белым сладковатым порошком, поскрипывающим на зубах, Финн их просто обожал. Когда он отпер дверь после стука, Рей неловко улыбнулась и протянула угощение. Поняв, что это она, Финн как будто даже расслабился и пустил внутрь без лишних вопросов, но происходящее всё равно ощущалось как преступление. В кабинете царил лёгкий хаос: вдоль стен стояли заваленные бумагами столы с компьютерами, а в центре один длинный, даже через хлам на его поверхности проглядывали кольца, оставленные плохо вымытыми кружками, и царапины от постоянно таскаемых туда-сюда тяжёлых коробок. — Лучше бардак снаружи, чем в голове, — припомнила Рей вслух. — Он до сих пор так говорит, — откликнулся Финн, шурша упаковкой. — И каждую неделю переносит уборку на следующую? — Чтобы она всегда оставалась где-то в светлом будущем. Понимающе кивнув, Рей подметила, как измотанно он выглядел. Халат был надет наизнанку, а плечи горбились больше обычного. — Ты в порядке? — Да. Недосыпаю немного, но это временно. — Ты не ответил ни на одно сообщение за последнюю неделю. — Правда? — Искренне удивился Финн с набитым ртом, — только не злись, работы много, сроки горят. Я даже плохо помню, какой сегодня день, и перед твоим приходом дважды ошибся в собственном имени в бланках. Демонстративно посмотрев по сторонам, Рей поморщилась. — Остальные просто свалили на тебя свою работу или что? — Не-ет. Мы в одной лодке, но Акбар считает, что мне стоит брать на себя больше ответственности, раз уж скоро…в общем, кажется, он прав. У меня хорошее предчувствие, будто, знаешь, мы стоим на пороге прорыва. Об остальном даже думать не успеваю. Прикончив первую булочку, он принялся за вторую. Рей наблюдала, обняв себя руками и думая о том, когда он последний раз ел. В академии ему не хватало дисциплины, Финн предпочитал сделать что-то средне, чем лезть из кожи вон, стремясь к недостижимому, и нынешняя одержимость исследованием казалась чем-то нехарактерным. И явно не шла на пользу его самочувствию. — Только собралась уходить, и здесь закипела жизнь, — шумно выдохнула Рей, — ты весь в работе, корпус заполонили солдаты, светят оружием, никому ничего не объясняют. Что будет завтра? Канцлер приедет с личным визитом посмотреть, как мы тут? Финн бросил нервный взгляд на дверь, словно канцлер и правда мог вот-вот открыть её, после чего запоздало усмехнулся шутке. Или его так нервировало упоминание солдат? — Ты небось взаперти и не слышал всех тех слухов, которые ходят теперь. Один лучше другого. — Да? — Поджал он губы, старательно избегая её взгляда, — люди любят приукрашивать, когда им скучно. — А, по-моему, им скорее страшно. Тебя всё это вообще не беспокоит? В карих глазах вспыхнула искра паники, быстро погашенная усталой покорностью. — Я была внизу, — слова тяжело повисли в спёртом воздухе кабинета, — и кое-что видела. — Что ты там делала? На каком основании? — Какая разница? — Большая! — моментально вспыхнул Финн, — твою мать, Рей, ты же решила уйти, зачем создавать себе проблемы на ровном месте? Поверить не могу, что должен объяснять тебе такие элементарные вещи! Прежде, чем она успела ответить, визгливой трелью зазвенел телефон на столе Акбара. Финн выругался себе под нос, широким шагом пересёк кабинет, пнув стоявшую на пути коробку, и поднёс трубку к уху. Отрывисто представился и замолчал, выслушивая, что говорят на другом конце. Рей, прикрыв глаза и сдавив переносицу пальцами, выдохнула. Резкая вспышка оказалась неожиданностью. Ещё никогда Финн не кричал на неё. И любой другой на его месте сначала спросил бы, что именно она видела. Любой, кроме того, кто и так в курсе, что за стальными дверьми скрывается нечто, о чем ей знать не положено. Утвердительно помычав, Финн бросил в трубку: — Две минуты, — и заметался по кабинету в поисках, пока не подцепил несколько скреплённых между собой листов, — подожди здесь, я скоро вернусь. Она открыла рот, чтобы крикнуть вдогонку о халате наизнанку, но он уже хлопнул дверью, выронив по пути страницу. Та плавно опустилась и скользнула по полу к её ногам, а Рей молниеносно подхватила бумажку и ринулась следом. Правда, недалеко. Первым в глаза бросился обрывок формулы. Это было то же самое, что читать предложение на прекрасно знакомом языке, понимать отдельные слова — «обратная транскриптаза», «нуклеотидный супрессор», «блокадный ингибитор», но лишь с ужасом предполагать, что они означают вместе. Рей коснулась дверной ручки, так и не нажав на неё. Это было непрофессионально, а по отношению к Финну и вовсе подло. Но остановиться она уже не могла. Рей прошиб холодный пот, медленно отойдя к окну, она пробежалась по тексту с самого начала. Результаты гемотестов, эндокринные панели, суточные кардиомониторы. Пометки стрелочками, фиксирующими катастрофическую деградацию работы гипоталамуса, гипофеза, надпочечников, падение уровня феромонов и кортизола. Объектом обследования определённо была женщина-омега. «Показатели ниже принятого порога супрессии... Состояние расценивается как Z—хромосомный коллапс... Возраст: 20—25 лет...» Сердце упало, Рей читала не просто теоретические выкладки. Это было медицинское заключение. Протокол наблюдения за стремительно умирающим человеком, которого в этом сухом отчёте называли обезличенным «образец». — Что за… — растерянно прошептала она, — Z-хромосомный коллапс? В отличие от прекрасно известных Z-аномалий, врождённых отклонений, активно изучаемых наукой ещё до Сброса, этот термин был ей не знаком и больше походил на попытку описать нечто, чего раньше не существовало. В последний момент различив приближающиеся шаги в коридоре, Рей сложила лист несколько раз и сунула в карман. Обернуться на вошедшего Финна было страшно, поэтому она так и осталась стоять лицом к окну, оглушённая неожиданным открытием. — Обиделась? — Тихо спросил он, коснувшись плеча. Рей отрицательно мотнула головой. Во рту пересохло. — Я не должен был на тебя кричать, но пойми меня тоже. Я беспокоюсь. — О чём? — В смысле? О тебе, конечно. Обернувшись через плечо, она спросила, глядя ему прямо в глаза. — Над чем вы работаете, Финн? — Это… непростой проект, — вымученно улыбнулся он, — который пока что засекречен, но ты и сама скоро всё узнаешь. Обещаю. Замёрзла? Её и правда била мелкая дрожь, но вовсе не от холода. Рей отступила на шаг, жалея, что вообще пришла сюда. — Мне пора. Не забывай есть, ладно? Побереги себя. Он не стал её останавливать, провожая взглядом полным то ли смятения, то ли подозрения. Непривычная пропасть, так неожиданно возникшая между ними, отдавала горечью, и Рей не имела ни малейшего понятия, как её сократить, не стерев из памяти содержимое оброненной страницы. Уже сидя в маленькой квартирке, где одна комната служила и кухней, и гостиной, и спальней, она раз за разом перечитывала её, в попытке найти другое объяснение, но цифры были безжалостны. Проведя пальцем по обрывку формулы, Рей обречённо выдохнула: — Матричная РНК-интерференция. Теория была ей знакома — использование малых интерферирующих РНК для избирательного «разрушения» конкретных генов. Но видеть это в качестве рабочей формулы, предназначенной для человека... Её мозг, воспитанный в парадигме «подавления и контроля», с трудом воспринимал идею «полного удаления». Если стандартные супрессанты были костылями, то эта штука… ампутацией. Настоящая генетическая катастрофа внутри одного организма, провоцируемая уничтожением участков ДНК, ответственных за альфа и омега статусы. Биологическая суть «образца» стиралась, и обследование показывало, что тело не справлялось. О каком скором успехе могла идти речь? — Знала ли ты, на что идёшь? — Обратилась она к призраку той женщины, её ровеснице. Рей даже не могла точно знать, жива ли она ещё. В голове не укладывалось, как рука её доброго, нерешительного Финна выводила в таблицах цифры, фиксирующие агонию. Он был бетой. Акбар был бетой. Даже Холдо. Все они принадлежали той части человечества, которая когда-то остановила конец света. И вопреки всем лозунгам о равенстве, расстановка сил перевернулась, а быть омегой или альфой стало неудобно. Каждая бета хоть раз в жизни думала о том, что вынуждена соседствовать с виновниками Сброса. Пороховыми бочками на ножках. И не важно, родился ты до или после, вина прививалась с первого вздоха. Рей сошла бы за идеальную подопытную. Достаточно молодая, при этом нестабильная, что было настоящим исключением из правил. От таких мыслей к горлу подкатывала тошнота. Отодвинув занавеску, она вгляделась в темноту Периметра, города-крепости, построенного на страхе перед собственной природой. Через пару минут лампа на потолке погасла — начался комендантский час, в который прекращалась подача электроэнергии во всех жилых кварталах.

***

Рей спала плохо, долго ворочалась с боку на бок, в попытках отвлечься от тревожных размышлений, и на утро проснулась совершенно разбитой. Выходной был как никогда кстати, проверив время, она поняла, что придётся занять себя чем-то до выхода из дома, и решила немного прибраться. Квартира, хоть и маленькая, выглядела уютно. НИИ вошёл в положение и выделил её в первый же день, как Рей вступила в должность. Адаптация проходила в бешеном темпе, казалось, что работа стала прямым продолжением учёбы в академии и ничего радикально не изменилось, но среди всего этого хаоса она находила возможность обжиться. Развесила на стенах смешные рисунки бывшей соседки по комнате в общежитии, даже украсила подоконник горшком с искусственным растением. Вместо земли в нём были насыпаны камушки, а на листочках скопилось столько пыли, что от пальцев оставались яркие следы. Закончив ходить туда-сюда с тряпкой, Рей распахнула небольшой шкаф и вытряхнула одежду. Какая-то износилась и порвалась, но никогда не выбрасывалась, дожидаясь, когда хозяйка возьмётся за иголку с ниткой. Придирчиво осматривая каждую вещь, она раскладывала их в отдельные стопки. Монотонная работа отвлекала. Может, стоило податься не в больницу, а на завод? Никаких моральных дилемм, нереализованных амбиций, стоишь у станка целыми днями, делаешь, что говорят, уходишь вовремя… Заглянув на верхнюю полку, она вытащила небольшую коробку и села с ней на пол, скрестив ноги. — Давненько я тебя не открывала. Внутри было то немногое, что хранило воспоминания — первые работы в академии с высокими оценками, значки, полученные за победы в соревнованиях и участия в местных конференциях, всякая мелочь, вроде браслетиков и подделок ещё со времён приюта. Покопавшись, она выудила фотокарточку с выпускного. На ней Рей с гордой улыбкой смотрела в камеру в кипенно-белой рубашке, застёгнутой под горло, а рядом стоял сияющий Финн. На обратной стороне по диагонали размашистым подчерком было выведено «К победам!». Через два года она сделали такой же снимок на его выпускной. Рей невольно прыснула, вспоминая те времена. Какими же они всё-таки были детьми, особенно она, уверенная, что впишет своё имя в историю науки. Среди хлама нашлась ещё одна фотография, гораздо более старая. Бережно взяв её, Рей осмотрела потёртости и выцветшие оранжевым пятна. Молодая девушка в нелепом цветастом платье, смеялась в объектив и держала руки на ещё не успевшем сильно округлиться животе, из-под копны рыжих, мелко вьющихся волос выглядывали массивные серьги. Парень, чьё лицо было почти не видно из-за нависшей чёлки, обнимал её сзади, склонившись к шее. Туда, где у омег находилась железа. Рей никогда не знала этих людей. Но будучи совсем маленькой, запертой от внешнего мира, любила разглядывать и представлять, что это её родители. Среди других случайных фотографий, эта нравилась ей больше всего, настолько, что она смогла спрятать карточку перед тем, как покинула тот дом навсегда, хотя ещё об этом не знала. Интересно, пережила ли эта пара Сброс? Хотелось верить, что да. Запал на уборку угас, разложив всё по местам, Рей привела себя в порядок и вышла на улицу. Снаружи оказалось неожиданно тепло, в автобусе она даже стянула кофту, оставшись в одной футболке, чтобы не взмокнуть. Стоило удобно устроиться у окна, как пустое место рядом заняла крайне жизнерадостная незнакомка. Рей неуверенно кивнула в ответ на пристальное внимание и отвернулась к окну, но девушка проигнорировала намёк. — Мисс, не уделите мне минутку? Вместо ответа, она смущённо обвела взглядом полупустой автобус. — Я не займу много времени, обещаю, — это казалось невозможным, но улыбка стала шире, оголяя ровный ряд зубов, — бывало такое, что вы чувствовали себя потерянно? Одиноко? — Э-э, — недоумённо протянула Рей от неожиданности. — Это абсолютно нормально, — девушка бегло дотронулась до её предплечья в утешительном жесте, — все мы время от времени с этим сталкиваемся. И не всегда удаётся найти поддержку в близких, не так ли? Рей часто заморгала, пытаясь понять, что от неё хотят. Не считая энергии, бьющей ключом, незнакомка выглядела вполне обычно, даже располагающе. — Вы меня с кем-то перепутали? — Ни в коем случае. Рыбак рыбака, знаете… — Это ещё что значит? — Иногда опору можно найти в совершенно чужих людях, понимающих и разделяющих вашу боль. Подумайте об этом. И если почувствуете, что мы нужны, — она протянула картонный прямоугольник, — приходите. Рей взяла визитку, и незнакомка тут же отошла к дверям, выскочив на ближайшей остановке. Вручную нарисованная бабочка украшала адрес и подпись «Клуб Ɛ». — Эпсилон? — Пробормотала она себе под нос. В древние времена так обозначали союз альфы и омеги, символ одновременно подразумевал плодовитость и напоминал разверзнутую пасть, готовую к укусу. Вряд ли у них что-то вроде клуба для знакомств, больше походило на группу поддержки только для альф и омег. Рей инстинктивно потянулась к шее, касаясь едва выступающей железы. Из-за проблем с гормонами она была заметнее, чем у других, а иных вариантов, как странная девушка распознала в ней омегу с одного взгляда, быть не могло. Немного подумав, она распустила волосы. Раньше её не слишком заботило, знает кто-то или нет. Подавители глушили обоняние до такой степени, что людям в периметре зачастую оставалось только догадываться о чужой природе. Спрашивать прямо считалось грубым, даже неприличным, и нарушало парадигму «равенства», хотя при сближении с кем-то правда всё равно выходила наружу. В первую очередь Рей была сотрудницей НИИ, а уже потом омегой, женщиной и так далее. Ничего не изменилось, но, скрыв железу, она отчего-то почувствовала себя спокойней. Академия встретила её неизменной величественностью, одно из немногих зданий, построенных больше ста лет назад, переживших войну и апокалиптическую перезагрузку человечества, и сохранившихся в черте периметра. Каменные стены, давно утратившие золотистый блеск, потемнели от дождей и покрылись трещинами, стрельчатые окна с ажурными переплётами смотрели на мир как подслеповатые, мудрые глаза. Она минула сводчатый проход и вошла внутрь, по пустующим коридорам понимая, что приехала рано. В холле на прежнем месте стоял бюст Грегора Хеллениса. Рей подошла ближе, касаясь пальцами натёртого до бронзового блеска выдающегося носа учёного — старый ритуал на удачу. Табличка гласила: «Природа ошибается. Долг науки — исправить её». Он первым выдвинул теорию о несовершенстве человеческой эволюции и предсказал появление первых супрессантов. Это было задолго до Сброса, тогда научное сообщество только посмеялось над нелепыми идеями взбалмошного Хеллениса, а теперь его труды извлечены из забвения, цитаты изучаются в школах, академия носит его имя. В свете последних событий цитата рядом с бюстом показалась зловещей. Хотя Рей сомневалась, что мистер Хеллинис одобрил бы то, чем занималась группа Акбара. Побродив немного по до боли знакомым местам, она приоткрыла дверь аудитории и, убедившись, что не помешает, устроилась на последнем ряду. Профессор Сноук вещал с трибуны скрипучим как песок голосом и, казалось, не собирался никого отпускать вовремя. В его духе. Прилежно слушающие студенты оказались новичками, Рей поняла это, распознав в лекции первый курс введения в генетику. — Если Y-хромосома хранит в себе порядка 60 генов, X порядка 800-900, то Z-хромосома варьирует от 500 до 800. Внушительный разброс, не так ли? Именно она кодирует сложный нейроэндокринный комплекс, который в дальнейшем мы будем называть лимбико-рецепторной системой. Пишите, пишите — ЛРС. Терминология никогда не запоминается с первого раза. Так о чём это я… беты именно за счёт своей стабильной ЛРС не способны к каскадной гормональной дезинтеграции, которую все мы знаем, как Сброс. Однако вам прекрасно известно, что и они вынуждены регулярно принимать специально разработанные супрессанты, чтобы нивелировать угнетение базовых когнитивных функций… Она давно хотела навестить профессора, но всегда было некогда. Подумывала даже попросить совета, когда принимала решение об увольнении, но отказалась от этой идеи сознательно. Он бы не одобрил. Сноук совсем не изменился. Выглядел так, будто дожил до семидесяти-восьмидесяти и законсервировался, как особо ценная достопримечательность академии. Только лицо не утратило экспрессии, речь сопровождала эмоциональная мимика, подходящая больше актёру на драматической роли, нежели учителю. Подводя к завершению линию о базовом наследовании генов, профессор заметил её. В подслеповатых глазах мелькнуло удивление, тут же сменившееся знакомой хитрой искоркой. — … проистекает из фундаментальных основ генетики и служит опорой для всего последующего обучения. Мистер Холт, — обманчиво елейным голосом Сноук обратился к одному из сидящих впереди, — всю лекцию меня мучает один вопрос, который, с вашего позволения, мы сейчас и разрешим: с чем связана ваша неуёмная непоседливость? Предположу, что с переизбытком знаний, поэтому ответьте мне на вопрос, какие процессы в организме сопровождают гормональную дезинтеграция? Мистер Холт, которому явно поплохело, встал с места и постарался выдавить из себя ответ. Выходило плохо, и спустя несколько бессвязных фраз он сконфуженно признал поражение: — Мы ведь ещё не изучали этого. — Это ваше оправдание? За пределами моих лекций такие элементарные знания уже недоступны? Что ж… — профессор вновь нашёл Рей взглядом, — давайте проверим и эту теорию. Мисс… Джонсон, не ошибаюсь? Может, вы ответите на вопрос, с которым не справился мистер Холт? Студенты как по команде обернулись, и ей не оставалось ничего другого, кроме как подняться на ноги под пристальным вниманием пары десятков глаз. Участвовать в маленькой импровизации Сноука было и смешно, и стыдно одновременно, но раз что-то уже взбрело ему в голову, оставалось только подыграть. — При КГД происходит гиперстимуляция рецепторов. Гипоталамус посылает хаотичные сигналы по всем каналам, провоцируя чудовищный выброс АКТГ, повышение концентрации кортизола и адреналина в крови, а также неконтролируемую выработку тестостерона либо эстрогена. Префронтальная кора, отвечающая за логику, мораль и контроль, отключается, на первый план выходит миндалевидное тело, центр страха и агрессии. — Блестяще, блестяще, — с притворным восторгом воскликнул Сноук, — а если описать процесс проще, чтобы даже нашему дорогому мистеру Холту стало понятно? Рей еле сдержалась, чтобы не закатить глаза. Профессор был явно намерен добить лежачего. — Человек впадает в состояние ультимативного стресса, сравнимое с непрекращающимся электрическим разрядом. Сила, скорость, реакция — всё обостряется. Личность стирается. Лечение показывает крайне маленький процент эффективности, в связи с чем заболевание можно считать почти необратимым. — Надеюсь, вы успели всё записать, мистер Холт. Следующую лекцию я непременно начну с повторения этого вопроса. А на сегодня всё, — профессор удовлетворённо хлопнул в ладоши. — Не забывайте: ваше будущее начинается с вашего присутствия. И не только физического. Студенты зашевелились, собирая вещи и стекаясь к выходу, а Сноук кивнул Рей, приглашая спуститься. Минуя ступени, она то и дело ловила на себе заинтересованные взгляды. — Признаюсь, ваше появление — приятнейший сюрприз, моя дорогая, — произнёс профессор, складывая конспекты в потёртый кожаный портфель, — чем обязан такому визиту? — Вы слишком строги к себе, если не предполагаете самого простого ответа. — Значит, зашла проведать любимого учителя? — Он поднял на неё взгляд, острый и проницательный, и по-отечески покачал головой, — хорошо, пусть будет так. Надеюсь, моя маленькая шалость не слишком тебя смутила? — Было весело, но я бы предпочла больше не участвовать в таких жестокостях. — В борьбе с невежеством все средства хороши, — развёл он руками, — лучше расскажи старику, как дела на передовой? Давненько не видел новых публикаций за твоим авторством, полагаю, на горизонте маячит новая вершина? Должно быть, новость об её увольнении станет для Сноука сильным ударом. Рей на секунду замялась, но, собравшись с духом, сказала с лёгкой улыбкой: — Вершины пока что сопротивляются, профессор. Я скорее блуждаю в тумане фундаментальных вопросов. Заметно оживившись, он вышел из-за стола и жестом предложил следовать за ним. Неспешная прогулка была кстати, Рей куда проще думалось на ходу. — Фундаментальные вопросы — это единственное, ради чего стоит отрываться от пробирок. Излагай. — Вы всегда учили, что долг науки — улучшать человеческую жизнь, — начала она, тщательно подбирая слова, — но где та грань, за которой улучшение становится... насилием над ней? Допустим, существует гипотетический метод. Радикальный. Способный раз и навсегда устранить некую... врожденную уязвимость. — Увлекательная гипотеза. Продолжай. — Метод очевидно требует масштабных испытаний. С непредсказуемыми последствиями для подопытных, особенно если рассматривать долгосрочную перспективу. На чём бы вы основывались, делая выбор между отказом от риска и возможным причинением вреда, пусть и во имя благой цели? Сноук медленно кивнул, лицо его приняло выражение глубокой сосредоточенности, которую Рей помнила по самым сложным семинарам. — Ты задаёшь вопрос не учёного, а моралиста, дитя моё. Благая цель всегда стоит риска. Но, полагаю, твои сомнения проистекают не из абстрактной этики, а из чего-то более... осязаемого. Готова ли ты поделиться со мной конкретикой? — Это лишь теоретический вопрос, — стушевалась Рей, потеребив в кармане бумажку, на которую предусмотрительно переписала обрывок формулы, — вам знаком термин «Z-хромосомный коллапс»? — А, вот в какую сторону подул ветер, — протянул Сноук, одобрительно хмыкнув, — с этической стороны вопрос действительно непростой, но позволь ответить своим. Когда хирург берёт в руки скальпель, чтобы ампутировать гангренозную конечность и сохранить жизнь пациента, думает ли он о насилии над телом? — Нет. Ему положено думать о спасении целого. Они как ни в чём ни бывало прогуливались по коридору, со стороны ничем не выдавая суть разговора, но Рей то и дело ловила себя на том, что оглядывается, боясь лишних ушей. — Наша природа после Сброса, дитя моё, — это и есть та самая гангренозная конечность. И если мы не решимся на ампутацию, рискуем потерять всё. Не пересчитать, сколько раз я вёл подобные разговоры с коллегами. Тридцать лет назад перед нами встала величайшая задача — остановить, не побоюсь этого слова, конец света, ещё десять ушло на то, чтобы человечество шатко встало на ноги, и у нас появилась возможность смотреть не только в настоящее, но и в будущее, в котором подавители лишь инструмент сдерживания, а не панацея. — Вы учили, что любое утверждение должно иметь доказательную базу. Но первопричина Сброса так и не была обнаружена, тогда имеем ли мы право с полной уверенностью утверждать, что этот самый хромосомный коллапс исключит повторение истории? Сноук замедлился, едва заметно скривившись, но тень досады быстро сменила снисходительная улыбка. — Признаюсь, мне греет сердце, что ты помнишь даже первые пропедевтические уроки. Однако мы учёные, а не роботы, Рей. Я своими глазами видел последствия, горы трупов и руины многомиллионных городов, безумие, достигшее почти каждого уголка планеты. Эмпирическим методом было выяснено главное — этому безумию подвержены альфы и омеги. А как нарушить уравнение, в котором одна из переменных неизвестна? — Исключить другую, — выдохнула она, неохотно соглашаясь. — Вот именно. После больших потрясений совершенно нормально стремиться к предсказуемости. Его ответы были безупречны с точки зрения риторики и пугающе прагматичны. Сноук не отрицал отсутствие доказательств — он возводил это в ранг философской и этической необходимости. Тем временем они минули холл и оказались под тёплыми лучами осеннего солнца. Рей посмотрела на небо, щурясь и пытаясь нащупать внутри ту уверенность, которую надеялась здесь обрести. Но хоть чаша весов и склонилась под влиянием авторитетного мнения, она не могла до конца избавиться от ощущения неправильности. Мимо нестройным рядом прошли студенты, шумно поприветствовавшие профессора. — Вижу, у тебя по-прежнему остались вопросы. Она слегка повернула голову в сторону Сноука, обнаружив, что тот наблюдает с неприкрытым интересом. — Как быть с теми, кто станет расходным материалом в испытаниях? — «Расходной материал»... Сильно сказано. — Подобную разработку не протестируешь на лабораторных мышах. Да и те у нас на вес капли нефти. История знает так много научных открытий, сделанных только за счёт того, что кто-то пренебрёг этикой или вовсе о ней не знал, но это не значит, что нам стоит брать с них пример. Профессор кивнул, то ли соглашаясь, то ли подтверждая, что внимательно слушает. Он сильно горбился, но всё равно был выше ростом, и до сих пор отдавал предпочтения старомодным пиджакам в мелкую клетку, которые отшивали ещё до Сброса. Подбородок с редкой седой щетиной дёрнулся, будто у него заклинило челюсть. — Когда меня включили в группу разработки подавителей нового поколения, пришлось столкнуться с тем, что не реальность подстраивается под правила, а наоборот. Настало время непростых решений. И мне прекрасно понятны твои опасения, однако ответ лежит на поверхности, — выдержав паузу, Сноук продолжил, — если бы я руководил подобной разработкой, то ни в коем случае не стал бы привлекать наших граждан к испытаниям раньше финальной стадии. Для остального сгодятся… иные претенденты. Он не стал произносить это вслух, но Рей и так уловила мысль. Каждый человек в Периметре являлся частью системы, винтиком, приносящим пользу обществу, и имеющим право на жизнь и безопасность. Таким же, как она сама. А где-то за стенами существовали другие, биологически идентичные «претенденты». Одичавшие остатки, неспособные к построению нового цивилизованного общества, те, для кого Сброс так и не закончился. По крайне мере об этом свидетельствовали показания солдат, изредка натыкавшихся на них во время патрульных вылазок. Дикари никогда не приближались к стенам. Рей ни разу не видела ни одного из них. Руководство ни при каких обстоятельствах не соглашалось отловить хотя бы парочку и доставить в НИИ для изучения. Это считалось попросту небезопасным. И было одной из основных причин, почему она решила уволиться. Периметр с каждым годом всё сильнее походил на вакуум, будто намеренно отдаляясь от ответов на главные вопросы. Могли ли они пойти против собственных убеждений ради высшей цели? Кто всё-таки заперт в лаборатории под землёй? Сноук, всё это время внимательно наблюдавший за её лицом, мягко произнёс: — Сомнения делают тебя хорошей учёной, дитя моё. Но не позволяй им сделать тебя бездействующей. Иногда прогресс требует не безупречной чистоты рук, а смелости запачкаться ради лучшего будущего. Слова профессора повисли в воздухе. Рей поняла, что получила свой ответ, чёткий, логичный, но при всём этом морально невыносимый. Он апеллировал фактами. Она страхами. В рамках их парадигмы Сноук был прав. Мысль о том, чтобы плыть против течения, внезапно показалась не просто наивной, но и эгоистичной. Рей приняла решение оставить всё как есть. Уволиться, уйти в больницу и вычеркнуть из памяти то, к чему не имела отношения. Это был единственный разумный выход. В свете новых выводов только одно не давало покоя и касалось не фундаментальных вопросов общего блага, а её самой. И чтобы убедиться, Рей нужно в последний раз спуститься в подвал научного центра.