Глава 6

Что было дальше, Рэй потом вспоминала как размытый кошмар: оглушающий рев, грохот шагов, от которых дрожала земля, и адреналин, заглушающий боль. Она ввалилась в шаттл, отшвырнула его тело от шлюза и, с рыком, вырвавшимся из самой глотки, врезала по кнопке. Люк захлопнулся в тот самый миг, когда в него снаружи врезалось нечто массивное. Она рухнула на пол, прислонившись к холодной стене. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Передышки не было. Ультразвук. Она кинулась к консоли, дрожащими пальцами выкручивая частоту. Та самая, что отпугнула стаю. Ничего. Может, громкости не хватает? Или другая частота? Она выкрутила ручку до упора, меняя руглятор частоты. Стены шаттла загудели, вибрация отозвалась в костях. На сканере массивная красная точка даже не дрогнула, будто этот оглушительный для мелких тварей визг был для нее не более чем назойливым комаром. Другая тварь. Другие инстинкты. Стая была чуткой, нервной. Эта... эта была бронированной, уверенной в своей силе. Ультразвук ее не брал. Отчаяние застучало в висках. Проверенный метод не сработал. Теперь — в неизвестность. Шаттл содрогнулся от нового удара. За ним — еще один. Скрежет, и обшивка грузового отсека, как раз там, где лежал Хакс, прогнулась внутрь. Оно пытается пробиться прямо к нему. Почему? Она лихорадочно соображала, отползая. Броня, масса... Зрение? Нет. Слух? Ультразвук не подействовал. Оставалось...Нюх. Оно шло на запах. На запах крови, пота, болезни. На запах Хакса. Ее взгляд метнулся по отсеку, зацепившись за дверь санузла. Химикаты. Она рванулась туда, высыпав содержимое шкафчика: баллончики с очистителем, дезодорантом — все, что воняло. План сложился в голове с пугающей скоростью. Пневмопривод шлюза... сброс давления... Она оттащила Хакса в дальний угол мостика. Затем швырнула баллончики в отсек с пневмоприводом для аварийного открытия — механизмом, сбрасывавшим давление наружу. Схватив дистанционный пульт, она вернулась к нему. Новый удар, и в обшивке зияла трещина. Время вышло. Рэй вцепилась пальцами в его мундир, прижимаясь спиной к стене. Палец лег на единственную кнопку — принудительного сброса. Она нажала. Оглушительный хлопок. Люк на микросекунду приоткрылся, и наружу вырвалась струя сжатого воздуха, взрывом разбросавшая облако едкой химии прямо в морду чудовищу. Последовал визг — не ярости, а боли и шока. Тварь, ослепленная и обожженная в чувствительных ноздрях, ударилась головой о корпус и в панике отскочила. Сканер показал, как красная точка метнулась и стала быстро удаляться. Тишина. Рэй выдохнула воздух, которого, казалось, не вдыхала целую вечность. Ее пальцы, побелевшие от напряжения, разжались, отпуская ткань его мундира. Она отползла, прислонилась к стене и закрыла лицо руками. Она не плакала. Просто тряслась, слушая, как сердце медленно возвращается к ритму. Она спасла их. Не Силой. Знанием и жестокой логикой. И тем, что в решающий миг вцепилась в него — не как в инструмент, а как в якорь, чтобы их обоих не унесло взрывной волной. Это был уже не расчет. Это было что-то глубже.

***

Тишина после ухода твари была обманчивой. Внутри шаттла висел новый, незримый враг — инфекция, пожиравшая Хакса изнутри. Рэй снова перебрала аптечку. Местные антисептики были бесполезны. Что его отравляет? Она сняла с его руки импровизированную шину и лезвием разрезала рукав. И замерла. Кожа вокруг перелома была не просто красной. Она была багровой, почти черной, горячей и отвратительно пульсирующей. Тяжелейшая инфекция. Их жалкие антибиотики против этого — ничто. И тут воспоминание ударило ее, как пощечина. Паутина. Та самая липкая паутина тварей, что густо облепила повязку после их первой стычки. Она тогда сгребла ее и выбросила, сосредоточившись на более очевидных угрозах. Отвлеклась. Не продезинфицировала руки. Ее легкомысленность сейчас стоила ему жизни. Тело сражается. И проигрывает. Кость, которая могла бы срастись за неделю, была ничем против яда, уже отравляющего кровь. Мысль была чудовищной, но логичной. Ампутация. Остановить распространение. Ее палец лег на кнопку резака. Но она не нажала. Нет. Судя по цвету кожи и лихорадке, заражение было уже системным. Отрезать руку сейчас — лишь ускорить его смерть. Отчаяние и вина сжали горло. Ее взгляд упал на наручники, все еще висящие на запястьях. Символ плена. Подавления. Всего, что мешало ей быть свободной. С яростью, рожденной из безысходности и самоосуждения, она схватила резак, поднесла к замочку и включила. С шипением и едким дымом металл поддался. Наручники с грохотом упали на пол. Она была свободна. Но эта свобода ничего не значила, если он умрет из-за ее ошибки. И тогда ее пальцы сами потянулись к старому шраму на шее. Он не был единой линией, а словно спотыкался на своём пути. Начинаясь чуть ниже правой скулы тонкой белой нитью, он обрывался, чтобы с новой силой проступить уже под линией челюсти — шире, грубее, рваным багрово-белым ручьём, впадающим в ключицу. Тогда... тогда меня спасли не медики. Воспоминание ударило с новой силой — ослепляющая боль, кровь, стекающая по груди, и странное, теплое ощущение, которое она тогда не смогла объяснить. Она просто хотела жить. Так сильно, что рана послушалась и затянулась. Та самая Сила. Она не знала, как это работает. Никаких техник. Только отчаянная потребность и интуиция. Рэй опустилась на колени рядом с Хаксом. Она приложила ладони к его багровой, горячей плоти. Закрыла глаза, отбросив страх, и погрузилась в ту же пустоту, что чувствовала тогда, с перерезанным горлом. Она не звала Силу. Она взывала к жизни. К своей жизни. К той упрямой, дикой энергии, что держала ее все эти годы. Сначала ничего. Лишь его жар, прожигающий ей ладони. Она сосредоточилась сильнее, вкладывая в это все свое отчаяние, всю ярость на эту планету, всю странную привязанность к этому человеку, ставшему единственной точкой опоры. И тогда это пришло. Не поток света, а глухая, выворачивающая наизнанку волна. Она почувствовала, как что-то реальное — ее собственная энергия, ее жизнь — вытягивается из нее, как вода из губки. И вдруг — резкий, точечный удар по верхней губе, заставивший её вздрогнуть. Словно кто-то с силой ударил её медным кастетом. Призрачный вкус крови наполнил рот, хотя губа оставалась цела. Это было чужое, давнее эхо. Это было мучительно. Она чувствовала его боль так ярко, будто кость ломалась в ее собственной руке, будто яд растекался по ее венам. Это был не акт дарения, а акт переноса. Она брала его болезнь — всю, до самой старой, зарубцевавшейся боли — на себя. Рэй чувствовала, как ее собственная жизнь утекает в него. И тут, сквозь нарастающую слабость, пробился знакомый, холодный и четкий голос. Тот, что всегда появлялся на пороге смерти. «Остановись. Ты убиваешь себя. Ради чего? Ради него? Он — угроза. Он тюремщик. Пока он жив, ты в цепях. Пока он жив, ты несешь за него ответственность. Это лишний груз. Сбрось его и выживай». Рэй сжала зубы, вкладывая в процесс еще больше силы. «Нет. Он не груз. Он... щит. Вторая пара глаз. Он нужен мне, чтобы починить шаттл.» «Слабость, — отрезал голос. — Оправдания слабости. Ты цепляешься за него, потому что боишься одиночества. А страх — это смерть. Мы справились одни тогда, на Джакку. Справимся и сейчас. Оставь его. Это самый рациональный выбор». «Самый подлый», — мысленно выдохнула Рэй и продолжила, чувствуя, как тьма затягивает ее. «Ты роешь нам могилу», — был безжалостный, последний шепот, прежде чем волна боли накрыла ее с головой. Зрение помутнело. В ушах зазвенело. Леденящий холод поднимался из глубины ее существа. Это было опустошение.Последнее, что она увидела, прежде чем тьма поглотила ее, — как багровый цвет на его руке отступил на сантиметр, сменившись просто воспаленным красным. Это не было исцелением. Это была передышка. Пиррова победа, купленная ее собственным падением. Она рухнула без сознания, ее рука так и осталась лежать на его ране. Они оба лежали теперь в беспамятстве: он — все еще в смертельной опасности, но с появившимся шансом, она — заплатившая за этот шанс неизвестную, пугающую цену.

***

Сознание вернулось к Хаксу как прилив — медленно, отступая и возвращаясь. Первым делом он почувствовал… отсутствие. Отсутствие всепоглощающего жара, пожиравшего его изнутри. Лихорадочный туман рассеялся, оставив глухую боль в кости и тотальную, костную слабость. Но разум был чист. Он мог думать. Он открыл глаза, моргнул, пытаясь сфокусироваться на потолке. Потом медленно, со стоном, повернул голову. И замер. Рэй лежала рядом. Ее лицо было мертвенно-бледным, губы бескровными. Дыхание — поверхностным и частым. А в полуметре лежали его бластер и… распиленные наручники. Мысли, еще вялые, с трудом складывались в картину. «Наручники сняты. Она без сознания. Я… жив. И ясно мыслю.» Он помнил адскую боль, жар, слабость. Он знал диагноз — системная инфекция. По всем законам медицины он должен был умереть. Осторожно склонив голову, он посмотрел на свою правую руку. Рукав был разрезан, шина снята. Он ожидал увидеть почерневшую, гниющую плоть. Но нет. Рука была воспаленной, красной и опухшей. Но багрового, синюшного оттенка гангрены — не было. Инфекция, убивавшая его, отступила. Такое просто так не происходит. Его аналитический ум, прочищенный кризисом, начал работать. «Распиленные наручники. Ее истощение. Моя необъяснимая ремиссия.» Он не видел акта, не понимал механизма. Но вывод был неизбежен и тревожен: Она это сделала. Ценой себя. И это не укладывалось ни в один шаблон. Ни в устав, ни в доктрину, ни в его представления о разумном поведении. Враги не жертвуют собой для спасения тюремщиков. Это была тактическая глупость. Иррациональность высшего порядка, которая опрокидывала все его расчеты. «Иррационально…», — прохрипел он, но в голосе не было осуждения. Лишь холодное, ошеломленное признание факта, перечеркивающего его картину мира. Он попытался сесть. Волна головокружения накатила, но он уперся левой рукой в пол и пересилил ее. Взор скользнул мимо — и зацепился за длинную, зияющую трещину в бронированной переборке грузового отсека. Такой повреждения здесь не было. Он бы запомнил. Он подполз к ней, дрогнувшими пальцами нащупал пульс на ее шее. Частый, нитевидный, но — живой. Приоритеты. Всегда приоритеты. Но теперь они вели его не к карьерным высотам, а к жестяной канистре у ручья. Шина. Руку нужно зафиксировать. Он, шатаясь, нашел ремень и, действуя левой рукой и зубами, с огромным трудом снова перевязал руку. Боль пронзила его, но это была знакомая, чистая боль. Вода. Они обезвожены. Она — особенно. Она... Он не мог оставить ее одну. Хакс посмотрел на нее, потом на бластер. Поднял, проверил заряд. Полный. На мгновение его пальцы сомкнулись на рукояти с привычной уверенностью, но тут же разжались. В его состоянии это была не защита, а лишний вес. Он отложил его в сторону. Его рука потянулась к тому, что действительно имело ценность сейчас, — к плазменному резаку. Инструмент. Он подошел к Рэй, опустился на колени. Левой рукой, превозмогая слабость, расстегнул и стянул с себя свой черный, пропитанный потом и кровью мундир. Тот самый, что был символом его власти, его личности, его мира. Без него он почувствовал непривычную легкость и уязвимость. Затем, действуя одной рукой и зубами, он с силой разорвал прочную ткань. Одну часть, свернув в тугой валик, аккуратно подложил ей под голову. Другой — накрыл ее, словно одеялом. Это не было милосердием. Это был акт признания. Признания ее жертвы, ее ценности. Признания того, что сейчас его долг — обеспечить ее выживание, как она обеспечила его. — Я вернусь, — тихо сказал он, не ожидая ответа. — Держись. Закрепив бластер у пояса, с канистрами в здоровой руке, он шагнул навстречу джунглям. Один на один.

***

Путь к ручю стал самым тяжелым испытанием. Каждый шаг давался через боль. Он почти не видел, куда идет, взгляд затуманивался слабостью. Еле наполнив канистры, чуть не рухнув в воду, он поплелся назад. Переступив порог, он прошел мимо Рэй, мимо канистр с водой. Дотянулся до оружейного сейфа, с трудом повернул замок левой рукой. Открыл. Швырнул бластер внутрь к винтовкам его людей. Грохот. Точка. Угроза извне была отражена. Миссия выполнена. Теперь, в замкнутом пространстве их убежища, пистолет был бы лишь напоминанием о стене между ними, которая рухнула, когда она ценой себя вытащила его с того света. Оружие было обузой. Вместе с бластером в стальном ящике остались тюремщик и похититель. Только тогда он подошел к Рэй, опустился на колени и дрожащей рукой поднес канистру к ее губам, пытаясь влить хоть несколько глотков. Ладонь на ее лбу обожгла его — она вся горела. Он не решился расстегнуть ворот комбинезона, лишь приложил прохладную повязку и поправил свернутый под головой мундир. Он сидел рядом, прислонившись к стене, и слушал ее прерывистое дыхание. Он был стратегом в ловушке. Солдатом без армии. Но сейчас в звенящей тишине шаттла у него была единственная задача: дождаться, когда она откроет глаза. Ибо Армитейдж Хакс отныне был не тюремщиком. Он стал должником. И это был единственный долг, имевший значение.

***

Тишину в шаттле разорвал стон. Хакс мгновенно открыл глаза. Рэй металась на подстилке, ее тело выгибалось в неестественных судорогах. Его охватила тревога — он ждал слабости, но не этого. Сначала слова были неразборчивы. Потом — четче, пронзительнее. «Вернитесь... пожалуйста...» — ее голос был тонким, детским, полным тоски. Она протягивала руку в пустоту, словно к призраку. Тон сменился: «Нет! Отстань! Не трогайте...» Лицо исказилось страхом и отвращением. Она пыталась отползти, оттолкнуть невидимого обидчика, и по ее щеке прокатилась слеза. Хакс замер. Он был стратегом, читал карты и траектории. Но эта боль — опаснее любых джунглей. Порыв, рожденный дисциплиной, велел игнорировать. Считать бредом. Он нащупал пульс на ее шее, попытался приложить ко лбу тряпку. Бесполезно. Она металась, шепот становился отчаяннее. Он лечит не ту болезнь. Тело горело, но разум был в аду воспоминаний. Он отступил от медицинской тактики. Не знал, как утешать. Не мог обнять. Вместо этого занял оборонительную позицию. Он сел на пол рядом, спиной к стене, в поле ее зрения. Не прикасался. Просто был. И когда она снова закричала: «Уйдите! Оставьте меня одну!», его голос прозвучал тихо, но четко: — Никто не уйдет. Приказ. Он не уходил. Сидел, безоружный, с переломанной рукой, и охранял ее не от тварей снаружи, а от демонов, пришедших из прошлого. Самый странный караул в его жизни. И, возможно, самый важный. Он платил долг. Минута за минутой. Тихим, неподвижным присутствием.