Глава 8

Боль сжала виски стальным обручем, а в плечо впилась раскаленная докрасна игла. Рэй не спала. Сидя, прижавшись спиной к холодной стене, она кусала губу до крови, пытаясь вогнать обратно в глотку любой звук. Обезболивающие в блистерах, которые они нашли, оказались бесполезны — как конфетки против плазменного заряда. Хакс молча наблюдал из своего угла. Он видел, как с каждой новой волной боли ее тело деревенеет, как она зажмуривается, стиснув зубы. Он давно понял, к чему это ведет. И когда на рассвете она подняла на него лихорадочный, мутный взгляд и хрипло выдохнула: «Ее нет. Надо убрать», — его прошиб ледяной пот. Не от страха. От холодного, безжалостного осознания неизбежности. Теперь она стояла перед ним, бледная, как саван, с лазерным резаком в нетвердой левой руке. — Я больше не могу, — ее голос был плоским, выжженным дотла. В нем не осталось ни паники, ни страха — лишь пустота, проеденная болью. — Одна я не справлюсь. Сделай это. Он не ответил сразу. Взгляд его скользнул по ее лицу, искаженному страданием, задержался на резаке, вернулся к ее глазам. — Должны быть... другие варианты, — его собственный голос прозвучал непривычно хрипло. Это была не надежда, а последняя, отчаянная попытка его аналитического ума найти выход, лазейку в безвыходной ситуации. Но все данные были налицо: ее истощение, цвет кожи, та самая странная, выцветшая плоть. Обезболивающие не работали. Боль сводила ее с ума. Он не видел гангрену. Не видел сепсис. Это было вне стандартной медицины. Это вне его понимания. И сейчас он видел не девушку, а приговор, вынесенный самой логикой их положения. Его челюсть напряглась. Он смотрел на ее отрешенное лицо, и последние баррикады его сопротивления рухнули. Он ненавидел это. Ненавидел всей душой. — Никаких других вариантов, — тихо констатировал он, и это было горше любого поражения. — Согласен, — наконец произнес он, и его голос прозвучал ровно и холодно, как металл обшивки. — Но после... ты полностью расскажешь мне, как починить радиопередатчик…. Без недомолвок. Рэй смотрела на него с тихим, абсолютным неверием. По щекам разлился жаркий румянец стыда и ярости. — Конечно, — прошептала она, и в голосе ее зазвенела горькая, обожженная усмешка. — А я-то сомневалась. Ее пальцы так сжали рукоять резака, что суставы побелели. Но тут же расслабились. Он все еще был ее тюремщиком. Она так и осталась для него инструментом, и теперь он выжимал из нее последнюю ценность. Но прежде чем она успела что-либо еще сказать, он резким движением выхватил резак из ее ослабевшей хватки. — Не для отчета, Рэй, — отчеканил он, закрепляя инструмент у своего пояса. — Если после... этого, — он коротко кивнул в сторону ее руки, — тебе станет хуже, я не смогу тебя спасти. Я не умею делать то, что сделала ты. Сигнал — это единственный шанс, что помощь придет до того, как ты умрешь от сепсиса, а я — от голода в одиночку. Рэй застыла. Его слова повисли в воздухе, холодные и неумолимые, как приговор. Его логика, как всегда, была безупречна и бесчеловечна. В ней был смысл. Жестокий, циничный, но неоспоримый. Она стояла на краю, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Довериться расчету человека, видевшего в ней лишь средство для выживания? Или сгореть в этом аду, обрекая на гибель их обоих? Как несправедливо — отдать свою плоть и кровь в руки врага в обмен на призрачную надежду, которую он же, вероятно, обратит против нее. Слова Хакса все еще висели в воздухе, стальные и безжалостные. Рациональность против инстинкта. Доверие против страха. Боль в руке пульсировала, заглушая все остальное, сводя мир к сужающемуся туннелю, в конце которого был только он и его ультиматум. Рэй молчала. Секунды растягивались, становясь пыткой. Она уставилась в пол, дыхание сбивалось. Она взвешивала. Он прав. Она сойдет с ума от боли или сгниет заживо. Он останется здесь, обреченным на медленную смерть. Сигнал... это шанс. Но это его шанс. Его люди. Его победа. Новая волна боли, острая и разрывающая, вырвала у нее сдавленный стон. В глазах потемнело. Это был уже не выбор. Это была капитуляция. — Ладно, — выдохнула она, и это слово прозвучало как приговор ей самой. — Расскажу... всё. Но сначала... сделай это. Хакс кивнул, его лицо застыло маской сосредоточенности. Никаких лишних слов. В эту секунду он был не офицером, не тюремщиком — лишь хирургом на поле боя, готовым к непростой операции.

***

Подготовка была методичной и безжалостной в своей точности. — Где заканчивается боль? — его голос был ровным, без примеси эмоций. Рэй, морщась, провела пальцами левой руки по правому предплечью, чуть выше локтя. — Здесь, — выдохнула она, точно указав границу. Его взгляд скользнул по ее коже, и он на мгновение замер. Там, где заканчивалась здоровая ткань, начиналось нечто иное. Кожа не просто была воспаленной. Она была неестественно бледной, почти полупрозрачной, будто выцветшей изнутри. Сквозь нее проступала призрачная сеть тонких, темных прожилок, похожих на трещины на высохшей земле. Рука была горячей, но жар этот был странным, не живым — словно раскаленный металл, медленно остывающий после ковки. «Не инфекция. Не гангрена. Это что-то другое», — промелькнуло у него с ледяной ясностью. «Расплата. Баланс. Она забрала мою смерть, и теперь природа... нет, проклятая Сила взимает с нее долг». Он молча взял маркер и провел четкую линию по указанному месту. Темный контрастный контур на этой бледной, мертвенной коже выглядел кощунственно. Затем он усадил ее на пол, прижав спиной к прочной балке. Отрезками силового кабеля пристегнул ее торс и левую руку к металлу. Движения были выверенными, лишенными суеты. Перед тем как вложить ей в зубы свернутый ремень, его пальцы на мгновение замерли на инъекторе. Мощные обезболивающие. Их запас был катастрофически мал. После перелома он позволил себе лишь одну ампулу — ровно настолько, чтобы ясность мысли не утонула в боли. Рука потом ныла, гудел каждый осколок кости, но это было терпимо. Тратить дефицитный ресурс на фоновую боль, не угрожающую рассудку, казалось ему верхом расточительства. Неэффективно. Теперь холодное удовлетворение от той давней расчетливости смешалось с горечью. Его прагматизм оказался провидческим. Он вколол ей все, что оставалось. Это не была местная анестезия, способная полностью отключить конечность, но системный препарат, тот самый, что когда-то выдернул его из ада. Этого хватило бы, чтобы вырвать самое острое жало, но не чтобы убить чудовище боли, которое должно было родиться с рассечением плоти. Затем он осторожно, с противоестественной бережностью, отвел ее правую руку в сторону и зафиксировал, оставив пространство для работы инструмента. Прикосновение к этой горячей, чужеродной коже вызывало глухое отвращение, но он подавил его. Только тогда он разлил жидкий антисептик. Холод заставил ее содрогнуться. Вместо резака он взял лазерный напильник — быстрый и предсказуемый. Рэй не смотрела. Отвернула голову и зажмурилась, всем существом выжидая удара. И он пришел. Без предупреждения. Хакс не стал готовить ее. Любое слово лишь продлило бы агонию. Он включил инструмент и повел им по намеченной линии одним резким, решающим движением. Сначала был лишь глухой удар и ощущение отдаления. Обезболивающее работало — белый шквал физической боли, который должен был снести сознание, ударил приглушенно, словно сквозь толстый слой ваты. На микросекунду в ее сознании вспыхнуло дикое, обманчивое облегчение. А потом на него обрушилось нечто иное. Не физическая боль, с которой он рассчитывал столкнуться. Ее тело взорвалось яростным протестом, вывернутым из самой глубины души. Кляп вылетел из ее зубов, и из горла вырвался не крик — а вопль абсолютной, животной беззащитности. Ее тело затряслось в истерике, дергаясь против пут. Недостаточно доза? Не подействовало? — пронеслось в его голове с привычной скоростью расчета ошибки. Но он тут же отбросил эту мысль. Он видел не лицо, искаженное физическим страданием, а глаза, полкие ужаса перед фактом собственной скованности и невыносимого страдания, перед которым она была бессильна. Это была не боль в ране. Это была агония самой ее души. Ее тело затряслось в истерике, дергаясь против пут. Провода, державшие ее торс, с треском натянулись, угрожая лопнуть. Инстинкт стратега сработал быстрее мысли. Он рванулся к ней, не чтобы утешить, а чтобы обезопасить. Его руки обхватили ее плечи, прижимая к балке, гася конвульсивные рывки. Это был не захват, а сдерживание, попытка не дать ей причинить себе новый вред. — Держись, — его голос прозвучал у самого ее уха, сдавленно, почти приказом, но в нем впервые слышалась трещина. В следующее мгновение ее тело, обессилев, обмякло. Голова, лишенная опоры, упала ему на плечо, мокрый от слез подбородок впился в его рубашку. Ее рыдания стали тихими, прерывистыми... и вовсе стихли. Сознание, не выдержав перегрузки, отключилось. Хакс не двигался, все еще держа ее. В воздухе пахло горелой плотью и тишиной, наступившей после бури. Он смотрел в пространство поверх ее головы, ощущая на плече холодную влагу ее слез и тяжесть того, что он только что совершил и что между ними произошло.

***

Только когда её тело окончательно обмякло, истощённое болью и шоком, Хакс ослабил хватку. Он отполз, прислонился к стене и на мгновение закрыл лицо левой ладонью, пытаясь подавить дрожь, сводившую пальцы. Воздух густой и сладковатый от запаха палёной плоти и крови. Её крови. Он заставил себя подняться. Приоритеты. Первый приоритет: она. Он сменил пропитанную кровью повязку на новую, сшитую на скорую руку из наименее запачканного отрезка своего мундира. Действовал быстро, методично, взгляд прикован к задаче, а не к её лицу. Второй приоритет: дезинфекция. Он вылил остатки антисептика на её культю, на свои руки, на пол. Сгрёб окровавленные инструменты в угол. Третий приоритет: контроль.... И вдруг память выдавила из себя острый осколок. Другой хаос. Другая боль. Ему семь, он только что упал с тренировочного снаряда, разбив в кровь колени и ладони. Стыд жёг сильнее ссадин. Тогда двумя его спутниками были боль и грязь. Пока не появилась она. Гранд-Адмирал Слоун. Её голос, спокойный и режущий: «Офицер не имеет права носить на себе следы поражения. Приведи себя в порядок». Он драил руки до красноты, смывая кровь и пыль, пряча унижение под чистотой. С тех пор ритуал очищения стал щитом. Смыть внешние следы хаоса — значит, вернуть контроль над тем, что творилось внутри. Он не мог вести корабль, покрытый её кровью и грязью недель выживания. Это был не просто гигиенический акт, а ритуал. Попытка смыть с себя не только физические следы кошмара, но и его психологический груз. Восстановить хотя бы видимость порядка в хаосе, который он сам и сотворил. Пока Рэй была без сознания, он взял канистру и вышел из шаттла. Он не пошёл к ручью. Слишком далеко, слишком опасно. Он остановился в двадцати метрах, положив бластер на пень, и принялся смывать с себя грязь и кровь. Он делал это с той же безжалостной эффективностью, что и ампутацию. Сначала — руки, втирая ледяную воду в кожу под ногтями. Затем — лицо. Смочил тряпку и провёл по коже, стирая пот, сажу и брызги. Снял рубашку и отдраил тёмные пятна на рукаве и груди, насколько это было возможно. Он не смотрел на своё отражение. Он просто выполнял задачу. Задачу «вернуть себе базовый человеческий облик». Задачу «стереть видимые доказательства». Когда он вернулся в шаттл, волосы его были мокрыми, а рубашка, хоть и влажная, уже не была окровавленным халатом палача. Она снова стала формой офицера. Пусть помятой, пусть с дырой на рукаве — но формой. И только тогда, приведя себя и её в относительный порядок, он занял место пилота, проверил системы и поднял шаттл в небо. Теперь, наблюдая за ней спящей девушкой на орбите, он сидел в своём чистой, хоть и потрепанной рубашке, а она — с ампутированной рукой. Контраст был болезненным и красноречивым. Ему удалось смыть внешние следы трагедии. Её шрам останется с ней навсегда. И он наконец осознал, зачем память вытащила именно этот обрывок. Гранд-Адмирал Рэй Слоун когда-то спасла его, чтобы выковать идеального офицера. Винтик в системе. Эта Рэй спасла его, чтобы он просто остался жив. И Армитейдж Хакс, чей ум всегда находил алгоритм для любой задачи, с холодным ужасом осознавал: он не знал, что делать с этим знанием. Оно было тяжелее любого бластера, страшнее любого приказа Сноука. И не имело инструкции по применению.