Глава 10

Сон был лабиринтом из застывшей боли. Она — снова ребенок на Джакку, провожающий глазами исчезающий в оранжевом небе корабль. Резкая боль в боку — удар мусорщика. Огненная полоса на шее — удар ножа. Песок под ней шевелится. Из пустыни с ревом вырывается исполинская пасть песчаного червя, замирая над ней. Из его тени возникает другая фигура — высокая, с яркой макушкой. В призрачных руках пылает резак. Мгновение — и ее правая рука отделяется. Червяк обрушивается вниз. Сцена меняется. Абсолютная пустота. Со всех сторон — шипящий шепот: «Отдайся... боли... силе... она освободит...» Тишину сна пронзил ее собственный крик, сорвавшийся в никуда: — Выйди и скажи это в лицо! В ответ — лишь сгустившаяся тьма, холодная и живая. И тогда впереди, в черной пелене, зажглись два глаза. Не просто желтые — хищные, вертикальные зрачки, словно у саблезубой кошки с Джакку. Они парили в пустоте, пристальные, немигающие, изучающие. Рэй инстинктивно отпрянула. И в этот миг пространство вокруг глаз вспыхнуло. Не светом — ядовитыми, синими молниями. Они не освещали тьму, а лишь подчеркивали ее густоту, шипя и потрескивая с таким свирепым напряжением, что по коже Рэй побежали мурашки. Воздух запах озоном и гарью. Сквозь электрический треск раздался смех. Глумливый, низкий, знакомый до жути. Это был ее собственный смех, но пропущенный сквозь искаженный фильтр ненависти. И из тьмы на нее вышла фигура в струящемся черном балахоне. Из-под глубокого капюшона по-прежнему горели те самые желтые глаза. — Неужели малышка Рэй не узнала? — голос был шепотом, полным ядовитой сладости. Фигура медленно, с театральной неспешностью, сбросила капюшон. Рэй застыла, леденящий ужас сковал ее изнутри. Перед ней стояла она сама. Точная копия — те же черты, тот же разрез глаз. Но в этом лице не было ни надежды, ни боли — лишь холодная, уверенная жестокость. Уголки гут были подняты в надменной усмешке, а в глазах плясали желтые огоньки одержимости. — Я помогу тебе, — сказала копия, и ее голос был искаженным эхом, в котором смешались их голоса воедино. — Я верну тебя самой себе. И ты станешь свободна. По-настоящему. Копия делает шаг — и исчезает призрак родителей. Еще шаг — растворяется призрак седовласого мудреца, чьи черты ей незнакомы, но в чьих глазах читалась безмерная печаль. Еще — и перед ней снова Хакс, живой и реальный. — Ты не слушала меня тогда, в шаттле. Я пыталась спасти нас. А теперь посмотри на себя. Ты отдала за него руку. А что он отдал тебе? Свою благодарность? Он — якорь, который тянет нас на дно. Он — причина нашей боли. Отдайся мне, и мы станем сильнее этой боли. Сильнее его. Мы больше никогда не будем уязвимы. Двойник заносит меч. Инстинкт срабатывает быстрее мысли. Рэй с рыком выбрасывает вперёд левую руку — и пространство разрывают жилки синего пламени. Двойник отброшен, его форма трескается. Но Рэй смотрит не на него. Она смотрит на Хакса. И видит, как он, молча, отворачивается. Его фигура тает в темноте, оставляя её в леденящем одиночестве. — Нет... — её собственный голос звучит как чуждый шёпот. Она падает на колени. — Не уходи... Не уходи... — Она повторяет это снова и снова, пока голос не сорвётся на хриплый крик, обращённый в пустоту: — Кто-нибудь! Хоть кто-нибудь! В ответ — звенящая тишина. Та самая, что была на орбите. Та самая, что была всю её жизнь. Рэй заливается беззвучными, горькими слезами. Шрам на шее и культя горят леденящим огнём. Она сгибается пополам, обхватив себя одной рукой, и сдавленно шепчет: — Я совсем одна. — Я чувствую твою боль. Она — наша сила, — голос копии — яд, обещающий исцеление. — Они все — слабость. Даже он. Особенно он. — Ты не одна. Её копия сидит на корточках напротив. Трещины на ней зарастают, словно плиты. Она смотрит не с насмешкой, а с пониманием. — Я рядом. Рэй завороженно смотрит. У копии — тот же шрам. И тоже нет правой руки. — Я чувствую то же, что и ты, — копия касается своего шрама, затем протягивает руку ладонью вверх, не дотрагиваясь до Рэй. — Но это не делает меня слабее. Ты же уже чувствовала это. Когда они оставили нас. Рэй медленно качает головой. — Отпусти их. Они не нужны нам. И только тогда мы получим... Рэй, всё ещё содрогаясь от рыданий, с покорностью обречённого подняла на него взгляд. — Что? — это был даже не шёпот, а выдох отчаяния. Копия оскаливается в холодной, лишенной злорадства, улыбке. — Неуязвимость. Никто не сможет нас снова бросить. Никто не сможет нас ранить. Мы будем целы. Мы будем в безопасности. По-настоящему.

***

Она проснулась с резким вздохом, словно вынырнув из ледяной воды. Сердце колотилось в горле, отдаваясь в висках. В шаттле, погруженном в глубокую ночь, царила тишина, нарушаемая лишь настойчивым гулом систем и собственным прерывистым дыханием. И тогда ее взгляд упал на него. Хакс не спал. Он сидел в кресле пилота, его профиль был резким силуэтом на фоне звездного полотна за иллюминатором. Он не двигался, но она знала — с абсолютной, безоговорочной уверенностью, — что он ощутил ее пробуждение. Его бдение в ночной тишине было чем-то бóльшим, чем простая вахта. Он стоял на страже не только от угроз извне, но и от тех теней, что подкрадывались к ней изнутри. Рэй не произнесла ни звука. Она просто лежала и смотрела на его неподвижную фигуру, слушая, как ровный гул двигателя понемногу вытесняет из сознания отголоски кошмара. Леденящая хватка кошмара медленно отступала, сменяясь осознанием реальности: твердый пол под спиной, гул двигателя и его молчаливое присутствие. Она не была одна в этой тьме. Тишину нарушил его голос. Не громкий, но в ночной тишине, прозвучавший с отчетливой ясностью. — Ты не в первый раз зовешь их во сне, — произнес он, все так же глядя в иллюминатор. В его голосе не было ни любопытства, ни осуждения. Только констатация. Рэй замерла, ее спина непроизвольно выпрямилась. Она не ответила, сжимая левую руку в кулак, давясь комом в горле.Хакс медленно повернул голову, и его взгляд, тяжелый и неумолимый, встретился с ее взглядом в полумраке. — Месяц назад я спросил, почему ты не улетела с Джакку. Ты солгала. — Он коротко кивнул, очерчивая пространство между ними. — Никакой оранжевый свет не полезен для шрамов. Попробуй еще раз. Почему? Его вопрос повис в воздухе, на этот раз, звуча не как тактический допрос, а как требование правды — той самой, что точит изнутри. Рэй замолчала, ее пальцы бессознательно потянулись к шраму на шее. Она резко опустила руку, будто поймала себя на слабости. — Наверное, сейчас это звучит глупо, — прошептала она, глядя в пол. — Но я ждала. Пятнадцать лет. — Ее кулак сжался. — Я не хотела верить, что они продали меня за выпивку. Хотя на Джакку... это была обычная практика. Родители меняли детей на отраву. Я пробовала ее однажды. Средство для протирки изоляции было вкуснее. Она горько усмехнулась и, наконец, подняла на него взгляд. В ее глазах вспыхнул острый, ядовитый огонек. — Знаешь, вы там, в Первом Ордене, наверное, одобрили бы их поступок. Содержать ребенка — сплошные убытки. Лучше получить компенсацию и смыться, верно? В этом и есть суть вашей доктрины? Цивилизованный подход к утилизации отходов. Хакс, до этого момента сохранявший бесстрастную маску, медленно перевел на нее взгляд. Его глаза сузились — это был не гнев на оскорбление, а холодная реакция на вызов, брошенный самой основе его мира. — Твое сравнение ошибочно в своей основе, — его голос прозвучал ровно, но в нем зазвенела ледяная сталь. — Твои родители были индивидуумами, уклонившимися от своей единственной социальной функции. Первый Орден не поощряет хаос. Мы его систематизируем. Мы изымаем детей из сред, обрекающих их на вырождение, и даем им структуру, дисциплину и цель. Выплата — не «плата за ребенка», это компенсация за признание их... эволюционной несостоятельности. — Ага, «несостоятельности», — парировала Рэй, с насмешкой растягивая слово. — И что, все эти дети с «целью» так счастливы в своих кадрах? Или, может, среди них найдется парень в белом пластике, который предпочтет сбежать? Имя «Финн» не было произнесено, но оно повисло в воздухе, словно запах гари. Мышцы на скулах Хакса напряглись, выдавая вспышку чистейшей, беспримесной ненависти. — Дезертир, его слова прозвучали как приговор, — к обсуждению системных принципов отношения не имеет. Он — частный случай морального дефекта. Трус, который при первом же столкновении с реальностью боя предпочел бегство. А теперь, укрывшись за лозунгами Сопротивления, убивает тех, с кем вчера делил паек. Система дала ему шанс. Он воспользовался им лишь для того, чтобы стать убийцей своих же. Рэй молчала. Слова Хакса, отточенные и безжалостные, как скальпель, вскрывали ее собственную, полузабытую память. Дверь с шипением открылась. В проеме стоял штурмовик, его броня была в грязи, а дыхание через респиратор срывалось на хрип. Он не вошел, а ввалился, прислонившись к косяку. — Ты... с Джакку, — выдохнул он, срывая шлем. Его лицо исказила паника. — Мне нужен твой дроид. Ключ к карте. Это мой билет отсюда. Рэй молча сжала в кулаке самодельную заточку. Она видела таких — загнанных, готовых на все. — Убирайся, — прошипела она. — Нет, ты не поняла! — он замотал головой. — Я не хочу воевать! Я не хочу умирать! Я не фанатик! Я... просто хочу жить! В его голосе не было ненависти к системе, лишь животный страх. — Они забирают нас из семей. Затем заставляют нас стрелять в безоружных! — слова лились потоком. — А если ослушаешься... сами пристрелят. Я не могу! Помоги мне сбежать. Ты знаешь корабли. Мы сбежим вместе. В коридоре послышались шаги: «Эй, СН-2187! Что ты там застыл?» Лицо штурмовика побелело. — Это конец... — простонал он. — Кто? — тихо спросила Рэй. — Патруль. Они все поймут. — Он смотрел на нее с мольбой. — Убьют нас обоих. Не дав ей ответить, он высунулся в коридор и, не целясь, нажал на спуск. Дважды. Крики, два тела рухнули на пол. Он стоял, тяжело дыша, его рука с бластером тряслась. «Застрелил своих, — холодно констатировал внутренний голос Рэй. — Испугался. Он — крыса, которая загрызет других, лишь бы спастись. Используй это». — Давай, — коротко бросила она, подбирая бластер. — Веди. Они побежали. И Рэй видела, как он, встретив сопротивление, стрелял на поражение. Не из храбрости. Паника и страх сделали его опасным. Он был не героем, а загнанным зверем. «Забей на них, главное выжить», — шептал ей тогда ее собственный цинизм. И сейчас, слушая Хакса, она понимала. Он был прав. — Он убивал их не потому, что верил в наше дело, — тихо сказала Рэй, глядя куда-то в сторону. — Он убивал их, потому что боялся. Просто боялся. Хакс изучающе посмотрел на нее. Впервые за все время их вынужденного соседства он увидел в ее глазах не гнев или сопротивление, а тяжелое, неприятное понимание. Они, враги по разные стороны баррикады, вдруг сошлись в одной точке — в холодной, нелицеприятной оценке человеческой натуры. — Именно так, — холодно подтвердил он. — Страх — не оправдание. Он — диагноз. И ваш «друг» им неизлечимо болен. Полковник отвернулся к иллюминатору, но его спина, его плечи — все было натянуто, как струна. Она снова нашла слабое место. Не в системе, а в нем самом. В той ярости, которую вызывали в нем те, кто осмеливался систему не просто нарушить, а счесть её ничтожной. И для Рэй, познавшей лишь простое, животное насилие выживания, эта холодная, фанатичная убежденность была новой, чужеродной и куда более опасной формой жестокости. Напряжение в кабине все еще висело в воздухе, густое, как дым после взрыва. Рэй смотрела на его спину, на застывшие от гнева плечи, и холодный расчет взял верх над обидой. Слишком далеко. Сейчас он нужен ей целым, а не взорванным изнутри. Она сдавленно вздохнула, намеренно смягчив голос, снимая оборону. — Ладно. Перегнула. — Она провела левой рукой по лицу, смывая маску конфронтации. — Я просто... помню, мой отец... он ностальгировал по вашей Империи. Хакс не повернулся, но его затылок, казалось, стал внимательнее. — Говорил, да, Империя выжигала планеты. Ксенофобы, еще какие. Но... — она сделала крошечную паузу для эффекта, — при них был порядок. И рабство кануло в лету. Говорил, что сам Вейдер за этим следил. Она ляпнула это как незначительную деталь, семейную байку, и лишь через секунду осознала вес этих слов. Воздух в кабине снова переменился. Хакс, как хищник уловивший странный запах, развернулся к ней. Весь его гнев испарился, сменившись абсолютной, леденящей концентрацией. Его взгляд был пристальным, сканирующим. — Это... весьма специфическое знание для мусорщицы с Джакку, — произнес он, растягивая слова. — Офицеры моего уровня имели доступ к подобным архивным отчетам. Твой отец... он не упоминал, кем служил при Старом Порядке? Рэй фыркнула и пожала плечами, с досадой отводя взгляд. В её жесте была неподдельная, почти детская досада. — Мне было пять лет, — бросила она с раздражением. — Мне было интереснее смотреть, как песковые ящерицы линяют, чем слушать про звания и политику. Он мог быть кем угодно — капитаном, уборщиком или воровать запчасти. Я не знаю. Она обхватила себя одной рукой, и голос её снова понизился, став почти уязвимым. — Просто... запомнила. Что при Империи был порядок. А сейчас... — она кивнула в сторону иллюминатора, за которым лежала галактика, полная хаоса, — ...сейчас его нет. Она не смотрела на него, но кожей чувствовала его аналитический взгляд, буквально пробующий её на вкус. Она случайно бросила ему кость — тухлую, непонятную, но пахнущую тайной. И теперь он будет глодать её, раскладывая по полочкам своего безупречного ума. Но по крайней мере, ярость в его глазах уступила место расчету. А расчет — это почва, на которой они оба умели стоять. Хакс какое-то время молча смотрел на нее, его взгляд был отстраненным — он мысленно архивировал информацию о ее отце, помечая ее как «важный, но неполный актив». Затем он медленно кивнул, словно ставя мысленную галочку, и перевел взгляд на звезды. — Порядок... — произнес он задумчиво, и в его голосе впервые прозвучала не уверенность, а нечто похожее на усталое разочарование. — Да. При Империи он был. Жестокий, но эффективный. Первый Орден... — он сделал паузу, подбирая слова с необычной для него осторожностью, — ...стремится его восстановить. Но повторяет старые ошибки. Рэй с удивлением подняла бровь. Капитуляции она не ожидала. — Илум... — продолжил он, и в его ровном тоне прозвучало лезвие чистого презрения. — Колоссальная трата ресурсов. Тактика террора. Превратить целый мир в полигон для своего биооружия — это не объединяет галактику, это плодит мучеников для Сопротивления и отталкивает нейтральные системы. А когда их система сдерживания дала сбой ещё на стадии испытаний, они получили лишь выжженную пустошь. Это не эффективно. Это... примитивно. Результат? Потерянная планета, нулевой тактический выигрыш и горы трупов по обе стороны баррикад. Та же грубая сила, тот же стратегический провал. Он повернулся к ней, и в его глазах горел холодный, аналитический огонь, выжигавший остатки былой ярости. — Порядок нельзя навязать страхом уничтожения. Его нужно построить. На дисциплине, структуре, предсказуемости. Сила должна быть не в оружии, способном уничтожить звезду, а в системе, которую люди сознательно предпочтут хаосу. Рэй слушала, все более ошеломленная. Она видела в нем солдата, фанатика. А он оказался... архитектором, с презрением взирающим на неумелых подмастерьев, испортивших его чертеж. — Дисциплина, да? — на ее губах появилась кривая улыбка. — Порядок. Звучит как банка с пауками. Хакс нахмурился, его брови поползли вверх — редкое проявление искреннего недоумения. — Прости? — Банка с пауками, — повторила она, наслаждаясь моментом. — Посади туда одного — ему уютно, просторно. Он тебе свой паучий порядок наведет. Но начни подсаживать других... — она щелкнула пальцами, — ...они друг друга сожрут. До последнего. — Она с вызовом посмотрела на него, вцепляясь в свою метафору. — Я в детстве экспериментировала. Твоя дисциплина работает, пока все думают одинаково. Но стоит появиться тому, кто видит паутину иначе... твоя идеальная банка взорвется. Хакс покачал головой, но в его глазах не было гнева. Было то самое аналитическое любопытство, с которым он изучал схемы двигателя. — Твое сравнение упускает ключевой элемент, — возразил он. — Иерархию. В природе побеждает сильнейший. В цивилизации — побеждает структура. Отдельный паук не важен. Важна паутина. Она может выдержать потерю нескольких узлов, не разорвавшись. — Ага, пока тебя самого не решат посчитать «неэффективным узлом», — парировала Рэй, уже оправившись, и вновь нанося удар точно в цель. — Как того Рена. Или того парня с Илума. Твоя паутина сожрет тебя самого, полковник. Просто потому, что ты перестал вписываться в ее «порядок». — «Интересные» у тебя в детстве были эксперименты, — с легкой, почти незлой иронией перевел тему. Рэй на секунду смутилась, отводя взгляд. — Я... я думала, они подружатся, — пробормотала она, и в ее голосе вдруг послышались отзвуки того самого ребенка. — Я же не знала, что пауки — одиночки. И что соседей они не очень любят. Хакс кивнул, и его взгляд на секунду стал чуть менее отстраненным. — С некоторыми людьми дела обстоят точно так же, — тихо произнес он. Она откинулась на сиденье, чувствуя, как адреналин от этой словесной дуэли на время заглушает фантомную боль в культе. Они не спорили. Они проверяли на прочность фундамент миров друг друга. И в этом странном, интеллектуальном поединке двух людей, запертых в металлической коробке, рождалось нечто большее, чем выживание. Рождалось понимание.