Часть 17

Холодный металл наручников впивался в запястье — единственное, что осталось. Глухой гул двигателя «Бродяги» отдавался в костях, смешиваясь с приглушёнными возгласами и хриплым смехом сверху. Пираты праздновали. Ценная дичь — офицер Первого Ордена. Выкуп ещё не получен, но азарт, надежда на куш — этого достаточно. Рэй откинула голову. Стена липла к затылку — липкая от грязи и пота. Слёзы жгли глаза, она стиснула веки, но они всё равно текли. Ярость пульсировала в висках в такт ударам сердца. Они прошли через ад. Выжили. Поднялись к звёздам. И оказались здесь. «Вряд ли Хакса выкупит Первый Орден». Мысль пришла сама — острая, холодная. За ней потянулись другие. Она маленькая, сидит на коленях у отца. Тесная каюта, заляпанный иллюминатор, чужие звёзды. Его рука на её голове — большая, шершавая. — Пап, а почему у нас нет дома? Вздох. Рука сжалась. — Система не прощает ошибок, звёздочка. Никогда. Глаза отца смотрели в пустоту. Страх — не перед человеком, перед машиной, которая перемалывает. Тот же страх сейчас душил её. Хакс провалил задание. Аномалия, его вина — неважно. Система не прощает. Трибунал. Казнь. Или он сдаст её. Сноуку. Ценность. Слёзы текли по щекам, оставляя солёные дорожки. Внутри разрывалось на части. Древний инстинкт кричал: «Думай о себе!», но сердце сжималось — больно, до спазма в горле. Перед глазами — месяц назад. Плен. Ненависть. Чужой лес с двумя лунами. Его сломанная рука. Её отчаянная решимость. Хрупкое сотрудничество, что переплавилось во что-то иное. Понимание. Близость в металлической утробе шаттла. Щёки обожгло жаром — она вспомнила его прикосновения, низкий голос, выбивавший из неё сдавленные стоны. Губы на старом шраме — грубые и нежные одновременно. Тело отозвалось дрожью, смесью стыда и блаженства. Он был похитителем. Кто теперь? Горькая ирония.

***

Лязгнул люк. Рэй вздрогнула, втянула голову в плечи. Слёзы высохли сами — осталась маска, которую она носила всю жизнь. Ступени заскрипели. Шаги медленные, неохотные. Змей. Он замер на последней ступеньке, вглядываясь в полумрак. В руке металлическая фляга. Свет лампы выхватывал половину лица, вторую прятал в тени. — Механик, — позвал он. Голос хриплый. Рэй молчала. Смотрела в пол. Змей сделал несколько шагов, остановился. Отвинтил крышку, глотнул. Сглотнул, провёл рукой по рту. — Зинн послал. — Он смотрел куда-то мимо. — Грет нажрался, еле стоит. Капитан всучил ключи и велел проследить, чтобы ты работала. Рэй подняла взгляд — пустой, выжженный. Уголки губ дрогнули в ядовитой усмешке. — Будешь с кнутом стоять? Змей дёрнулся, будто по лицу хлестнули. — Нет! Я не... — Запнулся, снова отпил из фляги. Рэй не дала продолжить. — Зачем ты пришёл? — Голос тихий, но от него веяло холодом. Змей замялся, переступил с ноги на ногу. Поставил флягу на ящик. — Я... подумал, ты должна знать. — Что? Он покосился на лестницу, будто проверял, нет ли кого. — Зинн отправил шифровку. Не Ордену. Рэй замерла. В груди что-то оборвалось. — Кому? — В Сопротивление. — Голос упал почти до шёпота. Глаза забегали по темноте. — Продаёт твоего Андрия. За полцены. — Что? — С Орденом связываться — самоубийство. — Слова посыпались быстрее. — Заберут своего и нас прихлопнут. А Сопротивлению нужен живой информатор. Твой Андрий — золотая жила. Он снова глотнул из фляги, вытер рот тыльной стороной ладони. — А ты останешься здесь. Зинн не отпустит тебя. Никогда. Вечный механик. Рэй смотрела на него. Внутри разворачивалось что-то тугое, как пружина. Змей помялся, почесал шею под воротником. — Я слышал, как он говорил об этом в первый же вечер. — Голос тихий, в сторону. — Когда ты корабль подняла. Он сказал Жохле: «Таких механиков днём с огнём не сыщешь. Эта останется с нами. Навсегда». Воздух в машинном отделении стал густым, тяжёлым. Дышать трудно. — Ты знал. — Шёпот Рэй. — Знал с самого начала. Змей дёрнулся. Рука с флягой дрогнула. — Знал. — И ничего не сделал. — А что я мог сделать? — Голос сорвался на крик, в нём прорвалась горечь. — Я здесь никто! Повар, пилот по нужде, мальчик на побегушках. Меня даже в разговор не зовут! Думаешь, я не хотел... — Осёкся, отвёл глаза. — Я просто... думал, может, ты согласишься остаться по-хорошему. Тогда бы всё обошлось. Глупо? Рэй молчала. Змей постоял ещё. Ему стало не по себе. Воздух давил, он поёжился — хотя в машинном было жарко. — Ладно, — буркнул он. — Бывай. Развернулся, пошёл к лестнице. С каждым шагом спина деревенела. Воздух густел, давил на плечи. Мурашки побежали по позвоночнику — холодные, колючие. «Не оборачивайся, не оборачивайся...» Рука коснулась перекладины. И тогда голос ударил в спину: — Ты. Змей замер. Рука дрожала. — Ты — грязь под его сапогом. Голос тихий. Но от него кровь стыла в жилах. Ни злости, ни отчаяния — только ледяная пустота, в которой тонуло всё. Змей обернулся. Медленно, через силу, будто шею сдавили. Рэй сидела на том же месте, прикованная к трубе. Но это была не та Рэй, с которой он пил за ужином и которой показывал меч. Она смотрела прямо на него. В упор. Карие глаза — обычные, человеческие. Но в них было что-то такое, отчего хотелось забиться в угол и не дышать. — Освободи меня, — сказала она. Это не просьба. Змей хотел отказаться. Открыл рот — ни звука. Воздух вышел из лёгких, новый не заходил. — Ты же понимаешь, что я не могу, — прохрипел он. Слова давались с трудом, будто вытаскивал из трясины. — Зинн... Она не дала договорить. — Освободи меня. И тогда это случилось. В её глазах — на одно короткое, ослепительное мгновение — вспыхнуло жёлтое пламя. Не отсвет, не блик — настоящий, хищный огонь, как у зверя в темноте. У Змея подкосились ноги. Что-то в груди хрустнуло — воля, стержень, который держал его. Сознание заметалось, как птица в клетке. Хотел закричать, рвануться — но тело больше не принадлежало ему. Рука сама потянулась к поясу. Пальцы сами достали ключ. Рэй видела это. Видела, как его рука движется к наручникам — и на мгновение ей стало страшно. Что я делаю? Это не я... Жёлтое пламя дрогнуло, почти погасло. Змей дёрнулся — резко, судорожно, будто очнулся от кошмара. Пальцы разжались, ключ звякнул об пол. Звук ударил по ушам, как набат. Рэй посмотрела на ключ. Потом на Змея — на его расширенные зрачки, на лицо, искажённое ужасом и надеждой. И она сделала выбор. Жёлтое пламя вспыхнуло снова — ярче, жёстче, безжалостнее. Она не знала, как это делается, но что-то внутри знало. Тьма стекла по рукам, обволокла разум Змея, сжала. — Подними, — приказала она. Змей дёрнулся. Тело протестовало — мышцы сводило судорогой, голова тряслась, из горла рвались хрипы. Но рука потянулась вниз. Пальцы, дрожащие, непослушные, сомкнулись на ключе. Он поднялся. Движения рваные, дёрганые — не марионетка, а жестокая борьба сломленной воли. Рука вставила ключ в замок. Повернула. Металл щёлкнул. Рэй медленно поднялась. Потерла запястье — там, где наручники стёрли кожу до крови. Кровь выступила каплями. Она смотрела на Змея. На пустые, остекленевшие глаза, в которых билась в агонии последняя искра. На обмякшее тело, которое держалось на ногах только потому, что она позволяла. И ей это понравилось. Вкус власти — слаще любого вина. Она чувствовала его раздавленную волю и упивалась этим. Где-то в глубине тоненький голосок кричал, что это неправильно, что она теряет себя — но голосок тонул в тёмной, пульсирующей эйфории. — Принеси мне его, — приказала она. Голос ровный, спокойный. От этого спокойствия веяло ледяной бездной. — Меч. Из-под ящиков в трюме. Ты знаешь, где он. Змей не ответил. Развернулся — дёргано, ломано, спотыкаясь — и побрёл к выходу. Ноги заплетались, руки безвольно висели, голова моталась, будто он пытался вырваться из невидимой удавки. Но он шёл. Потому что ему приказали. Рэй смотрела ему вслед. В груди разгоралось что-то огромное, тёмное и пугающе родное. Где-то в трюме, под грудой ящиков, согласно пульсировал алый кристалл, вторя биению её сердца.

***

Оставшись одна, Рэй прижалась спиной к трубе. Дрожь пробежала по телу — не от холода. Это правильно? Мысль царапнула где-то на грани сознания. То, что она сделала со Змеем... неправильно. Грязно. Но он знал. Знал и молчал. Пришёл с фляжкой, смотрел жалостливыми глазами, а сам знал. Внутренний голос зашептал, пахнул тьмой: «Они все такие. Приходят с жалостью, когда нужна помощь. С совестью, когда уже поздно. А ты сама по себе». Рэй зажмурилась. Перед глазами стояло лицо Змея — пустое, покорное, с каплями пота на лбу. Шаги на лестнице. Рваные, тяжёлые, спотыкающиеся. Змей вернулся. В руках — длинный свёрток, грубая ткань, стянутая шнурками. Глаза всё те же: пустые, остекленевшие. Он протянул свёрток. Рэй вырвала его из рук. Резко, жадно, не глядя на Змея. Не заметила, как он рухнул на колени — просто осел, будто из него выдернули последний стержень. Она смотрела на свёрток. Пальцы сами рванули шнурки. Ткань упала на пол. Холодный металл рукояти коснулся ладони. Рэй вздрогнула. По коже побежали мурашки — не от страха. От узнавания. От того, что это её вес, её форма, её предназначение. Она сжала рукоять. И нажала кнопку. Шипение разорвало тишину — алое лезвие вырвалось наружу. Красный свет залил стены, трубы, лицо Змея. Залил её саму. Рэй смотрела на клинок. В его глубине, в пульсирующем алом пламени, она видела ответы. Видела мощь. Видела справедливость — ту, которой у неё никогда не было. Меч звал. Меч обещал. Сомнения, царапавшие сознание минуту назад, сгорели в этом алом свете. Рэй подняла голову. В глазах снова вспыхнуло жёлтое пламя — теперь уже не угасая. Губы растянулись в холодной, хищной улыбке. Эти ублюдки получат то, что заслужили. Сполна.

***

А наверху, в кают-компании, пираты не подозревали, что творится внизу. Они праздновали. Зинн развалился в кресле, сжимая кружку с мутным пойлом. Жохла с грохотом ставил на стол очередную бутылку. Грет, протрезвевший ровно настолько, чтобы осознать своё положение, мрачно пялился в стену. Зинн покосился на связанного Хакса. Тот сидел с каменным лицом, глядя прямо перед собой. — Эй, ты, — Зинн ткнул пальцем в сторону пленника. — Скучаешь без своей подружки? Ничего, скоро узнаешь, почём фунт лиха. Хакс не ответил. Зинн хмыкнул, отхлебнул. — А где наш Змей? — лениво протянул Жохла. — Послали за механиком, а он всё не возвращается. Зинн осклабился: — Да наверное, не заставил работать, а решил поразвлечься с нашей однорукой. — Заржал. — Ничего, пусть потешится. Грет хмуро буркнул: — Змей не такой. — А кто его знает, — отмахнулся Зинн. Жохла загоготал, Брут криво усмехнулся. Риза сидела молча, в её глазах мелькнула тревога. И в этот миг свет погас. С натужным хрустом плазма умерла — кают-компания погрузилась в абсолютную тьму. На секунду воцарилась тишина. Даже двигатели затаили дыхание. В углу звякнула упавшая кружка. Чей-то сдавленный вскрик. — Какого хрена?! — рявкнул Жохла. В темноте загудели его механические руки — он сжал кулаки, протезы взвыли. — Спокойно! — голос Зинна, но уверенности в нём не было. — Сейчас аварийка включится... Щёлкнули реле. Замигали аварийные красные лампы — те самые, что Рэй предлагала починить, а Зинн запретил. Мерцающий багровый свет выхватывал из мрака перекошенные лица. Брут шарил по столу, пытаясь нащупать бластер, но пальцы хватали пустоту. — Где моя пушка? — прохрипел он. — Заткнись! — рявкнул Зинн. Риза сидела неподвижно, лицо с паутиной шрамов казалось вырезанным из камня. Она не двигалась — только глаза блестели, следя за дверью. И тогда из коридора донёсся звук. Не гул систем, не скрежет металла. Низкое, нестабильное, жалящее шипение. Звук, который мог издавать только один предмет во всей галактике. Звук активированного светового меча. В проёме шлюза, озарённая кровавым светом, стояла Рэй. Зинн увидел её — и руки его задрожали так, что кружка выпала, покатилась по полу. Глаза расширились, побелели. — Это... это дух... — прошептал он, вжимаясь в кресло. — Дух злого ситха... Меч в её руке дрожал — не от страха, а от непривычной лёгкости. В рукояти не было инерции, не было веса, к которому привыкло тело за годы с посохом. Она замахнулась — лезвие послушно метнулось в сторону, но тело по инерции качнулось следом, и Рэй едва не потеряла равновесие. Пришлось шире расставить ноги, чтобы устоять. Аварийные лампы мигали, и в этом бешеном ритме фигура Рэй то исчезала в темноте, то вспыхивала в багровом свете — неуловимая, как призрак. Первой среагировала Риза. Её глаза, привыкшие читать карты, заметались, пытаясь уловить траекторию. Она рванулась к панели тревоги. Загерметизировать все отсеки. Изолировать кают-компанию. Рэй дёрнулась следом, занося меч для удара. Удар вышел корявым, слишком размашистым — лезвие прошло в добром метре от Ризы, зато врезалось в переборку, где крепились щитки аварийного освещения. Сноп искр взметнулся до потолка — ослепительный, шипящий фейерверк. Риза вскрикнула, зажмурилась, закрывая лицо руками. А в следующее мгновение багровая молния, сорвавшаяся с клинка, ударила в щиток, и столб раскалённых искр брызнул прямо в Ризу. И одновременно — тонкие, пульсирующие жилки синего электричества пробежали по чёрным линиям паутины на её лице, на мгновение подсветив татуировку изнутри. Риза забилась, закричала, схватившись за лицо, и рухнула на пол, корчась от ожогов. — Крифф побери! — выдохнул Жохла, заслоняясь механической рукой от искр. Он зажмурился — всего на секунду, но этого хватило. Рэй метнулась к нему. Споткнулась о кабель, едва не упала — удержалась, выровнялась. Меч описал дугу — неуклюжую, но целенаправленную. Лезвие врубилось в механическую руку, перерубило гидравлику, высекло фонтан масла. Жохла взвыл, разлепил глаза — и увидел алое лезвие, уже летящее в него. Он не успел увернуться. Лезвие прожгло грудину, оставляя дымящуюся, обугленную рану. Жохла осел, хватая ртом воздух, и затих. Рэй уже развернулась к следующему, когда лезвие меча вдруг оказалось слишком близко к собственному боку. Она дёрнулась, едва не полоснув себя по ребрам — проклятая невесомость, тело не успевало за оружием. Выругалась сквозь зубы и перехватила рукоять крепче. Брут, пригнувшись, вскинул бластер. Военная выправка не исчезает — руки не дрожали, прицел был точен. Плазменный заряд прошил воздух в сантиметре от лица Рэй. Жар обжёг щёку, она вскрикнула, дёрнулась в сторону. Второй заряд — снова мимо, но так близко, что искры от него опалили волосы. Рэй пригнулась, вжимая голову в плечи. Мигающий свет метался по каюте, и в этом хаосе Брут на секунду потерял её из виду. Она вынырнула из темноты с другой стороны, занося меч. Брут развернулся — и замер. Рэй смотрела на него в упор. В её глазах горело жёлтое пламя — не мигая, не угасая. Брут вздрогнул. Всего на миг — но палец на спусковом крючке дрогнул. Этого хватило. Алое лезвие вошло ему в бок. Он захрипел, выронил бластер, схватился за дымящуюся рану. Рэй шагнула дальше. Грет, пьяный, пытался подняться из-под стола, но ноги не слушались. Рэй занесла меч — лезвие полоснуло по горлу, ожог был мгновенным. Грет захрипел и затих. Тишина. Только шипение клинка и мигающие лампы. Рэй стояла посреди каюты, сжимая меч. Кап-кап-кап. Она медленно повернула голову. Капитан Зинн стоял за спиной Хакса. Руки тряслись, но ствол бластера, упёртый в висок, оставался на месте. Губы его шевелились, выдавливая молитву или проклятие — не разобрать. — Не двигайся, тварь! — голос сорвался на визг. — Или я вышибу ему мозги! Рэй рассмеялась. Сначала тихий смешок, будто она не могла сдержать внутреннюю шутку. Потом — истерический хохот, эхом разнёсшийся по окровавленной каюте. Этот смех страшнее любого крика. Зинн замер, парализованный. Рэй, всё ещё хохоча, покачала головой, глядя на него с издёвкой и жалостью. — Капитан Зинн... — выдохнула она, вытирая слезу. — Неужели вы всерьёз думали, что этот человек... — Короткий уничижительный взгляд на застывшего Хакса. — ...имеет для меня хоть какое-то значение? Она шагнула вперёд. Слова падали, как удары хлыста. — Ваша штурманша... она должна была найти в файлах не только имена. Но и цель миссии. — Ещё шаг. Зинн отпрянул. — Он — мой похититель. Мой тюремщик. Он заковал меня в кандалы. — Она уже в двух шагах. Горящие глаза не отрывались от Зинна. — Он — мой враг. Как и вы. Лицо исказила хищная, торжествующая ухмылка. Она наслаждалась его замешательством, его ужасом, его непониманием. — Не подходи! — закричал Зинн, отчаянно вытягивая руку с бластером — уже не к Хаксу, а к ней. Палец судорожно сжал спуск. И не нажал. Он не мог. Не физически — мышцы слушались, но воля, импульс, что рождает действие, была парализована. Он смотрел в её горящие глаза — и тонул. Рэй не остановилась. Медленно, с демонстративным безразличием, обошла связанного Хакса, задев его плечом бедро. Жест пренебрежительный — стирающий всё, что было между ними. Она остановилась перед Зинном. Не вплотную — на расстоянии вытянутой руки. Достаточно близко, чтобы он чувствовал исходящее от неё леденящее тепло. — Ты боишься, — тихо, почти ласково. От этого голоса кровь стыла в жилах. — И правильно делаешь. Взгляд, жёлтый и бездонный, приковал его к месту. — Но это не твой главный промах, капитан. Ты недооценил, с кем связался. Она чуть склонила голову, изучая его, как биолог — редкий экземпляр. — Ты хотел меня заковать. Сделать своей вещью. — Она мягко покачала головой. — Глупец. Ты и есть вещь. Инструмент в моей руке. И сейчас я покажу тебе, насколько ты ничтожен. Медленно, с убийственной театральностью, она подняла единственную руку — не с мечом, ладонью к нему. — Подними бластер, — голос ровный, лишённый усилия, но каждый слог вбивался в сознание, как гвоздь. Рука Зинна, против его воли, дёргаясь и скрипя суставами, поползла вверх. Глаза застыли масками ужаса. Он боролся. Всем существом, каждой крупицей упрямости пытался сопротивляться. Но рука, словно чужая, послушно подняла бластер. — Ко лбу, — следующая команда. Стон вырвался из его груди — но руку не остановил. Холодный металл дула упёрся в висок. — Нет... — хриплый, отчаянный выдох. Последний проблеск воли. Рэй смотрела на него без тени эмоций. С холодным, научным интересом. — Ты мне мешаешь, — просто сказала она. Мысль, острая и окончательная, пронзила его мозг. Палец Зинна, уже не его собственный, дёрнулся. Оглушительный выстрел прокатился по каюте. Тело капитана, с застывшей на лице гримасой невыразимого кошмара, тяжело рухнуло на пол. На миг всё замерло. Даже искры перестали сыпаться. Рэй стояла, глядя на дымящийся ствол в руке мёртвого капитана. Опьянение силой схлынуло, оставив после себя только пустоту и тошнотворный привкус пепла. Она медленно перевела взгляд на Хакса. Тот смотрел на неё — не со страхом, не с одобрением, а с той самой холодной аналитической оценкой, которая была ему свойственна. В уголках его губ дрогнуло что-то похожее на усмешку.