Глава VIII. Между строк

Иногда мне казалось, что я начинаю понимать его. Как будто каждая интонация его голоса, каждый жест, случайное движение руки — всё имело свой тайный смысл, который я училась читать, как люди читают музыку по слуху. Но чем дольше я вглядывалась, тем чаще начинала теряться. Глеб стал меняться — не сразу, почти незаметно. Сначала он просто стал отвечать реже. «Прости, завал по работе.» «Запись. Потом позвоню.» Потом — вовсе не звонил. Я не сердилась. Мне хотелось верить, что всё по-прежнему. Что это просто жизнь, её ритм, в котором нельзя быть рядом каждую минуту. Но внутри — где-то под грудиной, в самом сердце — начинала звучать тревожная, тихая нота, будто кто-то, невидимый, тронул первую струну и забыл остановиться. Когда он всё же появлялся, он был как после долгой дороги — измотанный, с красными глазами и усталыми пальцами, которые всё время дрожали. Он улыбался, но в его улыбке было что-то ускользающее, словно между нами теперь стояло невидимое стекло. — Всё хорошо? — спрашивала я. Он усмехался: — Конечно. Просто… много всего. И всё же, когда он обнимал меня — крепко, почти жадно — я чувствовала ту же теплоту, ту же близость. Как будто то, что он не мог сказать словами, он говорил прикосновением. Иногда он исчезал на пару дней. Я писала — коротко, без упрёка. «Ты жив?» Иногда он отвечал: «Да, прости, вырубился.» Иногда — нет. Я не знала, где он. Не знала, с кем. Но всё равно ждала, как ждут возвращения весны — без права на обиду. В эти дни я приходила в библиотеку раньше обычного. Лиза ставила кофе, смотрела на меня, прищуриваясь. — Опять он? — спрашивала. Я пожимала плечами: — Наверное, просто занят. — Или просто человек, — тихо говорила она. — Ты ведь помнишь, что они не всегда идеальны? Я улыбалась, будто не услышала. Мне хотелось верить, что она ошибается. Вечером, когда я возвращалась домой, город казался мне непривычно пустым. Лето уже совсем клонилось к концу, воздух был густой, как домашнее вино, и в нём чувствовалась усталость прожитых дней. Я шла медленно, будто боялась прийти в пустую квартиру, где всё — от штор до чашек — напоминало о нём. Однажды он всё же пришёл — внезапно, без предупреждения. Дверной звонок, тихий стук. Я открыла — он стоял в прихожей, взъерошенный, глаза блестят, в руках — букет ромашек, сорванных будто наспех. — Прости, — выдохнул он. — Я… запутался немного. — Где ты был? — Неважно, — ответил он, избегая взгляда. — Главное, я здесь. И я не стала спрашивать больше. Потому что, когда он обнимал, мир будто снова обретал форму. Позднее, лёжа рядом, я слушала, как он дышит. Его дыхание было неровным — будто он спал на границе сна и тревоги. Я коснулась его руки, и вдруг почувствовала, как сильно он дрожит. Не от холода, не от страха — от чего-то, чего я не могла назвать. Тогда я подумала: может, я просто не должна всё понимать. Может, любовь — это и есть незнание. Принятие тьмы, которая живёт в другом человеке, и надежда, что она когда-нибудь рассеется. На следующий день он снова исчез.  Без звонка, без слова. И в тот вечер я впервые поймала себя на том, что не плачу. Просто сижу у окна, держу чашку с остывшим чаем и чувствую — внутри меня пусто, как будто кто-то вырезал звук из самой музыки. Я всё ещё верила, что это пройдёт. Что он вернётся, объяснит, рассмеётся — и снова станет тем, прежним, светлым. Но где-то глубоко — под надеждой, под любовью — уже начало расти нечто другое. Тихое, холодное, как утренний туман.