Глава третья. Самый мрачный день в году

I

Февраль 1966 года — А вот и мой подарок, — сказала тётя Тереза, протягивая Крисании белый тканевый свёрток и многозначительно глядя на неё. Девочка, уважительно кивнув, взяла подарок. Она догадывалась, что там может быть. Тётя обещала — если Крисания будет хорошо себя вести… Если станет достаточно усердно молиться… — Посмотри, — сказала мама, хотя Крисания и без того собиралась это сделать. Они сидели втроём на диване в гостиной. Рядом, на небольшом столе, домовики поставили чайник, кофейник и чашки, а ещё — очень красивый, идеально-круглый именинный торт: белый крем украшали изысканные алые розы, которые, как уже успела выяснить Крисания, были съедобными (она отломила совсем крошечный кусочек от одного из лепестков, чтобы никто не заметил). Теперь, отведя взгляд от торта, Крисания развернула гладкую белоснежную ткань, приятно ощущавшуюся на ладони, и увидела круглый медальон — такой блестящий… Видимо, из платины. Она осторожно провела пальцем по крышке, на которой была изображена голова дракона в профиль. Синий сапфировый глаз притягивал внимание, а ещё казалось, что дракон слегка улыбается — он выглядел загадочно, будто хранил большую тайну, будто знал всё на свете. Медальон явно можно было открыть, но у Крисании не получилось это сделать. Она поймала на себе испытующий взгляд тёти. — Крышка откроется, когда ты станешь достойна, — сказала тётя назидательно. Её продолговатое лицо излучало торжественность и серьёзность. — Я стану… обязательно стану, — порывисто пообещала Крисания, которая сейчас волновалась так, как никогда раньше за все шесть лет жизни. Она знала: своим подарком тётя отметила её, признала, что у Крисании есть шанс войти в круг избранных — тех, кто верит в истинного Бога, любит его, молится о его возвращении. До этого дня Крисании дозволялось присоединяться к тёте и матери лишь во время утренней молитвы, но теперь она сможет присутствовать и на вечерней. Возможно, ей даже дадут почитать книги, которые тётя и её погибший муж принесли с собой из того — другого мира, в котором все знают о Паладайне и чтят его. Восторг, охвативший Крисанию, был так велик! Она пробормотала: — Спасибо! Спасибо… Крисания хотела обнять тётю, заверить её, что она сделает всё, абсолютно всё… Но длинное, костлявое тело тёти Терезы не предназначалось для объятий — вероятно, поэтому мама Крисании сделала знак головой, велев дочери встать на колени. Это было… немного странно. Раньше Крисания склоняла колени лишь во время молитвы. Но мама улыбалась — очень нежно, как умела только она, — и её большие голубые глаза светились спокойствием и одобрением. Мама не сказала вслух: «Так надо». Но Крисания и без того всё поняла. Она опустилась перед тётей на колени, недалеко от стола, на котором ждал своего часа вкусный — наверняка вкусный — торт и склонила голову, готовясь выслушать что-то важное. Тётя Тереза не стала вставать с дивана, она подалась вперёд, протянула руку, положила свою холодную ладонь на голову племянницы и сказала: — Сегодня ты получила медальон Паладайна, Крисания. Это величайшая ценность. Знак того, что ты не такая, как практически все в нашем пустом, безбожном мире, где колдовство стало высшей ценностью. Сейчас в нашем кругу лишь шестеро — я, твоя мать, три наших верных сторонницы и ты. Но в дальнейшем нас станет больше… Крисания кивнула. Она уже слышала это. Тётя любила вспоминать о своём путешествии в мир, где жил Паладайн, а ещё — размышлять о привлечении новых сторонников, которые помогут привести истинного Бога в их мир. Чего она не ожидала, так это резкого движения тётиной руки — та вцепилась ей в волосы, заставив посмотреть на себя. Крисания вскрикнула. Было больно, а ещё… обидно. С Крисанией раньше никогда так не поступали. Она бросила взгляд на маму, ожидая, что та вмешается, скажет тёте… Но мама лишь робко улыбнулась и спросила слабым, измученным голосом — она постоянно говорила так с тех пор, как папы не стало: — Тереза… милая… что-то случилось? Тётя кивнула: — Да. Крисании сейчас нужно признаться в том, что она совершила. В непослушании. Тётя ещё чуть-чуть потянула её за волосы. — Не надо, я… — начала Крисания, крепко сжимая медальон Паладайна — он казался очень холодным. Мама нахмурилась: — Крисания… что ты сделала? — Я… Крисания не очень понимала, в чём именно она должна сознаться? Может, в том, что вчера мысленно передразнивала гувернантку, когда та очень серьёзно объясняла ей, какие блузы лучше подойдут к новой юбке? Нет… вряд ли тётя могла бы об этом узнать. «Или ей рассказал Паладайн? Он всё видит? Даже…» — Не упорствуй, — резко сказала тётя. — Если ты хочешь стать одной из нас, надеешься быть достойной, то у тебя не должно быть никаких секретов… Чистота помыслов — вот что важнее всего. И конечно… Голос тёти стал ниже и будто наполнил комнату — Крисания даже заподозрила, что та использовала беспалочковую магию для такого эффекта. Но кажется — нет. — Ты должна быть послушной, дорогая племянница. «Неужели… это из-за розы с торта? Но ведь совсем чуть-чуть…» Тётя слегка дёрнула рукой — Крисания прикусила губу, чтобы не вскрикнуть. Кажется, её волосы запутались в тётиных кольцах. Так больно… — Я съела кусочек розы с торта, — наконец выдавила Крисания. — Но совсем чуть-чуть. Я… Крисания снова посмотрела на маму, на лице которой было столь странное выражение… Она будто жалела Крисанию, но в то же время… «Маме стыдно за меня?» — Это же мой торт! — всё-таки выпалила Крисания. — Мой! — Если ты не понимаешь, в чём провинилась, то не заслуживаешь этот медальон, — мрачно сказала тётя, мотнув головой. Её гладкие светлые волосы, затянутые в пучок, слегка блестели в сиянии свечей. Она протянула вторую руку к Крисании, точно хотела забрать свой подарок. Девочке показалось, что тот крошечный сладковатый кусочек розы поднялся вверх по пищеводу и разлился во рту отвратительной кислотой. Всё тело охватило странное ощущение: то ли Крисанию сейчас вырвет, то ли ей срочно нужно в туалет. — Крисания! — вздохнула мама так горестно, что Крисании тут же стало стыдно. Закружилась голова. Растаяло возникшее где-то на периферии разума: «Папа не был бы против, даже если бы я съела целую розу!». Такие слова расстроят маму. Такие слова не угодны истинному Богу, а тётя объясняла, что души праведников — значит, и папина тоже — улетают к нему, к Паладайну. Повинуясь безотчётному порыву, Крисания прижала медальон к сердцу — на мгновение ей показалось, что папа — в этом медальоне. А значит… значит, она не могла его потерять. И Крисания, которой всё ещё было дурно, произнесла тихо, не глядя в тётины серо-зелёные глаза, порождавшие у девочки ассоциации со змеями: — Простите. Я не должна была трогать торт, пока… все не сядут пить чай. Я поступила плохо. Мама спросила с явным облегчением: — Ты ведь больше так не будешь? — Не буду, — подтвердила Крисания, она сглотнула кислоту, скопившуюся в горле, но теперь ощущала противную сухость во рту. Может, они уже приступят к чаепитию… — Хорошо, — сказала тётя Тереза и резко отвела обе руки, унеся на своих кольцах немного волос Крисании. Девочка прикусила губу, пытаясь подавить крик боли. Тётя вдруг встала с дивана, отошла от стола и резко упала на колени. Мама мгновенно оказалась рядом с ней — последовала примеру сестры. — Помолимся, — сказала тётя, она кивнула в сторону Крисании и повторила. — Помолимся, чтобы ты верно служила нашему Богу, несла в себе его свет и всегда была послушна.

***

Сентябрь 1977 года, ночь с пятницы на субботу — сразу после занятия в дуэльном клубе В дортуаре царила тишина, нарушаемая лишь мирным посапыванием трёх спящих девушек. К Крисании, в отличие от её соседок, сны не шли. Она лежала с открытыми глазами, смотрела на тёмный полог и время от времени убеждала себя поспать… «Уже поздно. Надо ведь отдохнуть. Надо…» Она приподняла полог, взяла с тумбочки волшебную палочку и, сотворив простое заклинание для определения времени, убедилась в своих подозрениях — в воздухе вспыхнули золотые цифры «2:45». Крисания вздохнула… Она залезла на кровать и закрылась от соседок пологом практически сразу, как только вернулась из большого зала. В те секунды, которые понадобились Таринской, чтобы устроиться на своём ложе и наложить заглушающие чары, к ней успела обратиться Байерс: «Этот ваш поединок с Гринграсс…». Крисания неопределённо кивнула: мол, поговорим завтра… Сейчас ей хотелось остаться наедине со своими мыслями. Возможно, девочки потом обсуждали её дуэль с Дианой и главное — то… «Как профессор Маджере защитил меня». Стоило подумать об этом, и по телу прокатывалось странное ощущение — кончики пальцев на руках и ногах холодели, а сердце начинало биться чаще… Всё вспоминалось так ярко, так отчётливо. «Вот Крисания уклоняется от очередной атаки Гринграсс, и та кричит: — Прячешься, Таринская?! Вуд на такую трусиху никогда не обратит внимания! Как тебя вообще на Гриффиндор взяли?! «Вуд?! — проносится в голове у Крисании. — Причём здесь Вуд?.. Или Гринграсс имеет на него виды? Но откуда она узнала о маминых неясных планах?..» Крисания задумывается не вовремя — не успевает среагировать на новую атаку Гринграсс, поставить надёжный щит… Фиолетовый луч летит в Крисанию — он большой, будто всеохватывающий, сложно понять, как лучше увернуться. Крисания делает резкое движение вправо и сразу — по торжествующему смешку, сорвавшемуся с губ Гринграсс — понимает, что совершила ещё одну ошибку, что сейчас… Всё это происходит за одну секунду — приближающийся луч, звук острого смеха её противницы, глупое движение тела, — лишь впоследствии Крисания пытается разложить момент на составляющие, осмыслить. Но главным остаётся то странное ощущение, мгновение, когда Крисания уже не сомневается в том, что луч вонзится в неё — наверняка будет больно, возможно, кожу обожжёт. Или… она отлетит на пол, ударится, и Гринграсс с надменной, притворно жалостливой усмешкой встанет над ней. Мгновение. Мгновение. Крисания заставляет себя не зажмуривать глаза, принять поражение достойно — не хочется только, чтобы магия повредила медальон Паладайна. Не сможет ведь?.. Но затем все мысли исчезают, потому что луч… не долетает до Крисании. Фиолетовая магия врезается в невидимую стену, осыпается потоком искр, не касающихся Крисании. И она — не верящая, потрясённая — ищет глазами своего спасителя. Того, кто помешал торжеству Гринграсс. Того, кто… Крисания видит профессора Маджере, который выглядит…» Она прикусила губу, вновь проживая этот момент. Крисания раньше и представить не могла, что лицо профессора, так часто выражавшее презрение, скуку, нарочитое изумление ученической глупостью, может быть столь… Человеческим. Да, именно это слово упорно приходило на ум. А ещё… «Уязвимым. Испуганным… Будто он увидел что-то ужасное, будто ему стало страшно…» Крисания сразу отмела прочь мысль о том, что он мог испугаться за неё — профессор едва знал её. И вряд ли его настолько волновали ученики — в конце концов, даже если бы кто-то из них получил травмы, в больничном крыле их рано или поздно излечили бы. Нет… Крисания чувствовала: здесь что-то другое. Возможно, сама ситуация напомнила профессору какой-то кошмарный эпизод из его прошлого… «Но что именно? Что с ним случилось?» Сострадание сплеталось с любопытством и благодарностью — ведь каковы бы ни были причины, он спас её — Крисанию. Перед всеми! От этого ощущения захватывало дух, и всё сложнее становилось уснуть… Крисания уже точно знала, что должна отблагодарить профессора. Не просто сказать «спасибо», а… подарить что-то. «Но… что может быть ему полезно?» Ответ пришёл сам — будто вспыхнул перед Крисанией золотыми буквами, которыми профессор обычно выводил название темы занятия в воздухе. Она широко улыбнулась, радуясь своей догадливости. «Он ведь часто кашляет… Конечно, я не знаю, каким именно недугом он страдает, однако восстанавливающие зелья ему точно пригодятся! У «Слизня и Джиггера» определённо должны быть подходящие наборы…» Размышляя так, вспоминая портфель профессора Маджере — из хорошей кожи, но потёртый, явно отслуживший свой срок — и всё больше убеждаясь в том, что её идея идеальна, Крисания наконец забылась беспокойным сном, полным фиолетовых вспышек, флаконов с зельями и… чего-то ещё, о чём она с утра не смогла вспомнить.

***

Выполнить план было легко: для получения необходимой вещи Крисании требовалось лишь направить письмо в аптеку «Слизень и Джиггер» с описанием того, что она хочет приобрести. Она знала: счёт приплюсуют к другим покупкам Таринских, и потом их управляющий оплатит всё скопом. Ни мама, ни тётя никогда не возражали против её личных трат и не проверяли её покупки, зная, что Крисания остаётся благоразумной. «За все свои безумства и грехи ты в первую очередь отвечаешь перед Богом», — порой говорила тётя Тереза. Время от времени тётя, конечно, подбирала для Крисании наказания, если та заслуживала их недостойным поведением. Однако вопроса покупок это никогда не касалось — выросшая в роскоши Крисания легко могло отличить дорогостоящую вещь от подделки, но не считала подобное важным или интересным, не увлекалась нарядами, не листала модные каталоги. Фасоны, ткани, кружева, пояса… такая скукота. А вот отблагодарить профессора Маджере набором качественных зелий — приятно. «Не знаю, насколько он сам — хороший зельевар. Готовит те отвары, что принимает? Или покупает? Однако дополнительные зелья точно не будут лишними. Да, определённо…» — повторяла мысленно Крисания, пока привязывала своё письмо в аптеку к лапке любимой белоснежной совы по кличке Грация. Волнение всё ещё кололо ей кончики пальцев. …Грация вернулась с заказом утром воскресенья — Крисания с улыбкой приняла большой свёрток, надёжно обмотанный желтоватой бумагой. — Что это у тебя, Крисания? — поинтересовался Ремус Люпин, по случайности севший рядом с ней за завтраком. Сейчас он выглядел чуть более здоровым и жизнерадостным, чем обычно. По его взгляду Крисания поняла, что он уже заметил большой аптечный штамп, стоявший на обёрточной бумаге. — Да так, зелья понадобились… для здоровья, — туманно объяснила Крисания. Лицо Люпина приобрело участливое выражение: — Это после той дуэли? — добавил тихо. — Я думал, профессор Маджере полностью нейтрализовал тёмные чары… Крисания энергично кивнула, чувствуя неловкость из-за того, что Люпин так обеспокоился. И вместе с тем его слова — напоминание о поступке профессора — были неуловимо приятны. — Всё хорошо, спасибо, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Эти зелья… по другому вопросу. Вдруг Люпин почему-то покраснел, пробормотал: — Прости, не подумал. И поспешно отвернулся к Питеру Петтигрю, который как раз собирался что-то сказать другу и в своей обычной манере прикрыл рот ладонью так, чтобы его мог услышать только тот, к кому он обращался. Крисания снова скользнула взглядом по свёртку, предвкушая, как передаст зелья профессору Маджере. «Он обрадуется? Хотя бы немного? У него такой ледяной взгляд обычно, и губы сжаты в прямую линию… он будто постоянно очень напряжён и совсем не похож на человека, о котором кто-то заботится. И что случилось в его прошлом? Может ли быть, что его поведение в дуэльном клубе связано с теми странными слухами о его уходе из аврората?» Крисания прикусила губу — это было суетное, глупое любопытство. Или… всё же нет? Она заметила, что Байерс, сидевшая на противоположной половине стола, как-то странно на неё поглядывает. «Показалось», — подумала Крисания. Она уже съела свой завтрак — разрешённый в очистительный день кусочек хлеба со стаканом воды, — поэтому прихватила свёрток и направилась в гриффиндорскую башню, в свой дортуар. По дороге туда невольно вспоминала разговор с соседками, произошедший вчера утром: искренние, тронувшие Крисанию причитания Мэри: «Мы очень за тебя переживали», сдержанные вопросы Лили: «Что это всё-таки были за чары? Ты правда не смогла бы их сама отразить?», угнетающее любопытство Эльзы: «А правда, что ваши с Вудом семьи собрались вас поженить? Я слышала, именно из-за этого Гринграсс так и взбесилась». Крисания ответила каждой из них по очереди: «Благодарю тебя, Мэри. Со мной всё в порядке». «Я не знаю точно, что это были за чары, Лили. Я потом спрошу у профессора. Не уверена, смогла ли бы я отразить их сама, но профессор Маджере… я ему очень признательна». «Это очень личный вопрос, Эльза. Но, к твоему сведению, я не претендую на Филиппа Вуда. Если Гринграсс переживает, то можешь сказать ей, что беспокоиться не о чем». Кажется, Мэри и Лили были вполне довольны полученными ответами, а вот Эльза надула губы: «Я что похожа на почтовую сову? С чего бы мне передавать сообщения Диане Гринграсс?!». Крисания не стала извиняться, лишь пожала плечами — все в комнате (да что уж — чуть ли не во всём замке) знали, что Эльза непременно передаст её слова Гринграсс. Сейчас при мысли о Вуде, о том мамином письме Крисания снова ощутила лёгкое волнение, но поскорее отмахнулась от него. Неважно. Всё неважно. «Надо вознести молитву. Успокоиться», — решила Крисания, и положив свёрток с зельями на свою кровать, встала на колени, сжала медальон, который всегда носила на шее и обратилась к Паладайну, прося сил и обещая быть ему достойной дочерью.

II

В жизни Рейстлина было достаточно мрачных дней… Пожалуй, он бы скорее удивился, если кто-то попросил бы его назвать самые светлые и радостные дни — вот их вспоминалось мало. «Только у идиотов каждый день — праздник», — не сомневался Маджере. Однако… хуже всех прочих было третье октября — промозглое и отвратительное, даже в те годы, когда за окном зачем-то светило солнце. Третье октября. Третье. Порой Рейстлину казалось: если бы он помнил хоть что-то, всё стало бы легче. В конце концов, в знании — главная сила. Однако вместо воспоминаний перед глазами стояло марево, и даже магия не помогала пробиться сквозь него. Вот: «Мама готовит блинчики на завтрак: золотые, в меру тонкие. Она ловко переворачивает их, не даёт тесту — белому, лишь слегка густоватому — прижариться к чугунной сковороде. Заметив Рейстлина, застывшего в дверном проёме, мама улыбается: — Рей, доброе утро! Как ты? Хорошо спал? Твой брат-сорванец уже умчался куда-то. Рейстлин не удивлён — у Карамона вечно какие-то дела с соседскими ребятами. Брат, конечно, постоянно предлагает посидеть с Рейстлином, а не уходить на улицу, но… Не станет ведь Рейстлин соглашаться на такое! Им уже по восемь лет — они вовсе не обязаны всё делать вместе, как малыши. — Всё хорошо, мам, — тихо говорит Рейстлин, вслушиваясь в собственный голос. Вроде хриплый… Но это со сна, да? Болезнь — очередная — должна была пройти: Рейстлин выпил столько мерзкого сиропа от кашля, и постоянно делал муторные ингаляции, и терпел, когда мама закапывала ему в нос жгучие капли собственного изготовления… — Ещё похрипываешь, — качает головой мама, её прекрасные тёмные волосы сейчас прикрыты косынкой, чтобы не попали в тесто, но один локон выбился из-под ткани. Мама красивая. Рейстлин думает об этом, переворачивая блины по её заданию — мама сказала, что ей нужно ненадолго отойти и ушла из кухни, кажется, в свою спальню, которая ещё до прошлого года была родительской, а теперь принадлежит только ей. Рейстлин очень старается, чтобы блины не пригорели — не первый раз помогает маме на кухне, однако один блин всё же пристаёт к сковороде, противно рвётся на куски, не желая нормально переворачиваться. И Рейстлин сердится, и…». Маджере тысячи раз пытался вспомнить, что произошло дальше… Вот и сейчас, в угрюмое, полное тоски утро очередного третьего октября, он видел перед собой этот безжалостно порванный на куски подгоревший блин. И… ничего больше. А затем: «В комнате всё перевёрнуто вверх дном. И Рейстлин стоит на коленях рядом с мамой… Она лежит на полу… Не двигается. Не дышит. И что-то жуткое с её руками, с её лицом… Кожа не розовато-белая, как привык Рейстлин, а жёлтая. И её волосы, её чудесные шелковистые тёмные волосы почему-то теперь седые. Рейстлин гладит маму по странным волосам, касается её изменившегося лица, затем с ужасом смотрит в её глаза — когда-то голубые, как у него, а теперь — демонические, пугающие… Ни у кого не должно быть таких глаз. Золотых. Со зрачками в виде песочных часов. Рейстлин вглядывается в эти колдовские, застывшие глаза и не может ничего сказать — голос исчез, остались лишь кашель и хрипы. Лишь попытки позвать… Вдруг… спустя вечность… дверь открывается, в спальню влетает Карамон — взлохмаченный, довольный собой. Он хочет что-то сказать, наверное, даже выкрикнуть, но оживление мгновенно стирается с его лица. Карамон бледнеет на глазах. Он делает шаг к маме. Он смотрит на неё, будто с трудом узнавая, не веря в происходящее, не понимая… затем впивается взглядом в Рейстлина… Хрипит: — Это ты сделал?!» Брат много раз просил у Рейстлина прощения за тот вопрос, сказал однажды: «Ты очень любил маму, ты никогда бы не причинил ей вреда. Я… был идиотом, что сболтнул такое. Но ты должен понять, Рейст! Эти твои спонтанные всплески магии… они меня пугали. И тут мама…» Да, тот разговор состоялся в очередное третье октября — года четыре назад, наверное, — они оба были пьяны, и могли себе позволить подобную откровенность. Рейстлин тяжело вздохнул. Неважно, сколько раз Карамон извинится, потому что… «Это и правда моя вина. Ещё тогда я должен был получить проклятье… не мама. Но что именно произошло? Я активировал тёмный артефакт своей детской спонтанной магией, и проклятье попало в маму? Или мама намеренно прикрыла меня собой? Почему… почему я не могу вспомнить — даже сейчас, даже после…» «Потом, почти сразу после появления Карамона их дом заполнили странные люди в мантиях… Авроры. Они задавали вопросы, пытались что-то найти, качали головами, задумчиво поглядывали на изменившуюся, будто ненастоящую маму, пока не прикрыли её простынёй… Они ничего не нашли». Рейстлин ускорил шаг. Дело его матери вёл конченный идиот — старый Джошуа Смит. Он был таким болваном, что даже не смог стереть воспоминания Рейстлина о том, как именно преобразилась его мать. Над Карамоном авроры поработали, однако тот помнил, что с мамой было «что-то не то» и обвинительные слова, сказанные Рейстлину, не забыл. Когда-то Рейстлин подозревал, что его провал в памяти, отсутствие воспоминания о самом инциденте может быть связано с магическим вмешательством авроров в его юный разум, однако теория не выдерживала критики: зачем специалистам сохранять в его голове картинку того, какой мама стала после проклятья? Или они просто напортачили, неверно примени чары? «Ты будто сам себе не даёшь вспомнить», — сказал как-то Карамон. Чушь. Рейстлин очень хотел вспомнить. — Профессор Маджере, доброе утро! — прокричала какая-то ученица, исчезнувшая за поворотом. Виски тотчас заломило, возникло мерзкое ощущение, что она — Рейстлин не хотел называть её по имени, но противное сочетание букв, напоминающее скрежет не стиралось из памяти — опять подаст голос, попытается захватить его уставший разум. Уже перед входом в класс Маджере достал из потайного кармана мантии маленькую фляжку, в которой был его уникальный эликсир, разработанный перед отъездом в Хогвартс — адаптированное под нужды Рейстлина оборотное зелье, также помогавшее выстроить стену между ним и «голосом». Эдакий удобный для применения микс. Но на вкус противный донельзя — Маджере сделал глоток жидкости, отдававшей полынью, и поморщился. День обещал быть долгим.

***

Профессор Маджере взмахнул палочкой, и в воздухе появились золотые буквы, сложившиеся в слово «Артефакты». Крисания уже видела почерк профессора — и на листах, и вот так — в его магическом выражении. Эти чёткие, угловатые, лишённые завитков, но всё равно изящные буквы, выведенные с явным наклоном влево. Весьма необычно. — С сегодняшнего дня мы приступаем к изучению большой, значимой темы, — сказал профессор, окидывая взглядом сидевших перед ним учеников седьмого курса Гриффиндора и Слизерина. Крисания в который раз подметила, что профессор почти никогда не задерживается на их лицах, быстро отводит глаза, а часто и вовсе смотрит поверх их голов. «Наверное, мы кажемся ему слишком скучными, чтобы нас разглядывать, — подумала Крисания, сдержав вздох. На мгновение её охватила тревога. — Вдруг профессору всё же не понравится мой подарок? Вдруг он скажет, что сам готовит зелья куда лучше тех, которые я купила?..» Крисания собиралась поблагодарить профессора и подарить ему набор зелий после этого занятия. Сложно было сосредоточиться на объяснении… но она старалась. — Конечно, в основном мы… — профессор хмыкнул. — Точнее я… буду говорить с вами о тёмных артефактах — как их распознать, как минимизировать тот вред, который они способны причинить… — И обезвредить? — спросил Джеймс Поттер без малейшего намёка на насмешку. У Крисании вообще возникло ощущение — из разговоров в гриффиндорской гостиной и за общим столом в большом зале — что после того как профессор защитил её от тёмных чар, посланных Гринграсс, к нему стали относиться куда лояльнее. Хотя, возможно, это ей лишь показалось. — Я не просил перебивать меня, мистер Поттер, — поморщился профессор Маджере, но потом всё же объяснил. — Обезвреживание тёмных артефактов — это очень сложная работа, требующая глубоких познаний и в тёмных, и в защитных чарах. Подобные знания выходят за рамки школьного курса, требуют дополнительной подготовки… Насколько мне известно, подобный учебный курс есть только в Берлинском университете магических наук и поступить туда непросто. Он помедлил секунду — будто вспомнил о чём-то личном. Крисания догадалась: «Он наверняка учился в этом университете!». Как интересно и волнующе! Сама Крисания бывала за границей лишь в раннем детстве, ещё до смерти отца, и почти ничего не помнила. А тётя говорила, что подобные поездки лишь развращают юные души (и Крисания в такие моменты старалась не вспоминать о том, сколько путешествий совершила сама тётя в молодости... «Просто она была достойна этого, а я пока — нет»). Профессор Маджере тем временем продолжил объяснение. — В основном я научу вас заклинаниям, которые позволят держать тёмный артефакт под контролем до прибытия специалистов из аврората. — Вы ведь раньше сами были таким специалистом… — продолжил Джеймс, который со свойственной ему непосредственностью не придал значения первой реплике профессора. Крисания знала, что Поттер поступает так не со зла: он просто не сомневался в своём праве говорить — для Джеймса, кажется, вообще не существовало такого понятия, как «сомнение». Тётя Тереза, если речь заходила о Флимонте и Юфимии Поттерах, неизменно говорила: «Как только мальчик родился, они совершенно сошли с ума… Я даже не пробовала заговорить с Юфимией об истинном Боге, ведь она определённо считает божеством своего сына. Это полнейшее греховное безумие». Тётя видела в Джеймсе Поттере, которого вообще-то почти не знала, избалованного монстра. Крисания не могла с ней согласиться: Джеймс Поттер заслуженно имел репутацию школьного хулигана, но «монстр»… И сейчас уверенность Поттера, проявленная в разговоре с профессором, не казалась вызывающей. Возможно, поэтому профессор Маджере, хоть и сухо, но всё же ответил: — Вы прекрасно осведомлены, мистер Поттер, — затем он потёр подбородок. Профессор всегда был хорошо выбрит — вот и сегодня тоже. «Но он такой бледный… И эти синяки под глазами…» — Точно, — произнёс профессор Маджере, будто бы только для себя, а не для аудитории. — Четыре года назад к вашей матери попал опасный перстень. Джеймс с готовностью кивнул, затем искренне улыбнулся: — Вы очень быстро пришли на помощь: сняли с её рук редкие ожоговые чары… Я упомянул о вас в последнем письме домой, и она просила передать вам приветствие и благодарность. Наверное, только Джеймс Поттер — ну, пожалуй, ещё Сириус Блэк, но он бы не стал так делать — мог столь прямо перед всеми однокурсниками поблагодарить профессора и не заработать репутацию подлизы. Но Крисания смотрела не на Поттера и не на лица сокурсников, а только на преподавателя — на секунду выражение его лица смягчилось, в глазах промелькнул отблеск тепла, и ей даже показалось, что они блеснули золотом (померещится же!). Профессор сдержанно кивнул Поттеру и будто хотел спросить о чём-то, но не стал. Сдержался, вернувшись к привычной насмешливой отстранённости. — Ладно, прервём это утро воспоминаний действительно полезной информацией. Запишите… — начал профессор, параллельно выводя в воздухе определение магического артефакта. «Я не первая, кого он спас», — с восхищением подумала Крисания, представляя, как профессор мгновенно перенёсся в поместье Поттеров, движимый желанием скорее помочь невинным, как снимал ожоговые чары с рук матери Джеймса… Своим разборчивым, округлым и почти лишённым наклона почерком Крисания выводила на листе: «Артефакты — это зачарованные заклинателем предметы. Артефакты делятся на несколько категорий…». Остановившись, Крисания добавила завитушки к букве «а», как делала это всегда. Подумав, слегка украсила и букву «р» — раньше она никогда не обращала на неё особого внимания, но теперь эта буква показалась ей очень интересной, загадочной и достойной того, чтобы выделить её. …Занятие прошло довольно быстро — как только профессор отпустил всех, задав прочитать солидное количество страниц не только в учебнике, но и во вспомогательном пособии (и конечно, сделать конспект), Крисания стала собирать принадлежности с парты в сумку — не спеша, обстоятельно. Таринская кивнула Мэри, которая сидела рядом с ней на занятии, чтобы та не ждала её. И Мэри, быстро прибившись к Лили и другим девушкам с Гриффиндора, вышла за дверь. В кабинете, кроме профессора Маджере и Крисании, ещё некоторое время оставался лишь Питер Петтигрю, который пару раз уронил учебник по ЗОТИ, прежде чем положил его в сумку. Питер бросил на Крисанию любопытствующий взгляд и выскочил из класса, явно пытаясь догнать своих друзей — хотя, возможно, верный Люпин ждал его за дверью. — Мисс Таринская? Какие-то проблемы? — устало поинтересовался профессор, который наверняка не понимал, почему она так медлит. В его вопросе не было ни капли дружелюбия, но Крисанию это не смутило. Перекинув сумку через плечо и держа за спиной руку со свёртком, она сделала пару шагов к профессорскому столу. Её преподаватель — её спаситель — сидел на стуле, скрестив руки на груди, и выглядел очень утомлённым. Возможно, собирался поспать прямо за рабочим столом? «Я отвлеку его совсем чуть-чуть». Преодолевая волнение, но стараясь звучать искренне, не переходить к тому ледяному тону, который служил ей надёжной защитой от мира, Крисания сказала: — Профессор Маджере… Простите… Я не успела поблагодарить вас тогда — в дуэльном клубе. То заклинание, которое вы отразили… Наверное, было очень тёмным. Профессор издал неопределённый звук и быстро скользнул по Крисании взглядом. Был ли он удивлён её словами? Крисания не понимала. — Достаточно тёмным, мисс Таринская, — вдруг в его голосе послышалась догадка. — Вы… хотите, чтобы я свидетельствовал против мисс Гринграсс? Собираетесь добиться особо сурового наказания для неё? Или хотите, чтобы её исключили из дуэльного клуба? Чуть скривившись, он сделал паузу и добавил: — К вашему сведению, это лишнее — профессор Флитвик уже назначил ей отработку. Подобное не приходило Крисании в голову. То есть она понимала, что за использование запретной магии Гринграсс наверняка накажут, но вовсе не собиралась настаивать на этом. «Тот, кто не умеет прощать, не обретёт Бога», — так говорилось в одной из книг, принесённых тётей из того другого мира, где жил Паладайн. Крисании нравились эти слова. А профессор Маджере смотрел на неё с таким неприятным пониманием… точно уличил её в чём-то грязном и радовался тому, что оказался прав. Это немного выбило Крисанию из колеи, но она продолжила — чуть холоднее, чем собиралась изначально. — Нет. Дело вовсе не в этом. Я уверена, что вы и профессор Флитвик всё решили с мисс Гринграсс. Я… — и не дав ему перебить себя, спросить ядовито: «Тогда чего вы от меня хотите?», Крисания продолжила: — Возьмите, пожалуйста, вот это в качестве благодарности, сэр. Она быстро поставила на стол перед профессором свёрток с зельями. Заметив его, Маджере вздрогнул, точно Крисания сделала что-то ужасное — попыталась ударить его или вообще плюнула… Глаза профессора угрожающе сузились: — Что это? — Подарок. Зелья, — она старалась говорить спокойно, держала спину прямо, но с ужасом понимала, что всё пошло не так, что её дар оказался лишним и ненужным. — Уберите, — сказал профессор таким повелительно-ледяным тоном, что Крисанию захватила смертельная обида. Она ведь хотела отблагодарить его, порадовать! — Но это подарок… благодарность! Тут нет ничего дурного… Профессор, выглядевший донельзя раздражённым, бросил короткий взгляд на свёрток, прочёл: — «Слизень и Джиггер». Ну конечно, для вас лучшая благодарность — это купленные за родительские деньги зелья сомнительного качества. — У них — хорошая продукция! — сказала Крисания и тут же осознала, что лучше было промолчать. Профессор поморщился, махнул завораживающе-изящной рукой: — Вот и пользуйтесь сами. Или отдайте кому-нибудь, кто нуждается в подачках. Всё. Уходите. Крисания плохо помнила, как схватила зелья, как выбежала из кабинета — её потряхивало, и она едва добежала до женского туалета. Заперлась в кабинке, и выбросив зелья в урну, издала сдавленный, полный горечи всхлип. «Я ведь хотела его порадовать! От всего сердца… Я…» Она бессильно ударила ладонью по двери туалета, пытаясь справиться с чувствами. Так обидно. Обидно! Обидно! На занятии, с Джейсом Поттером, профессор был… почти добрым. А с ней — столь жестоким… Разве это честно? Чем она заслужила? Крисания тяжело вздохнула, сердито оттёрла выступившие на глазах слёзы. Надо было выходить из туалета — глупо так занимать кабинку, но пока у неё не было на это сил… «Разве я виновата? Я же хотела как лучше… Он… он просто…» Вспомнились ядовитые слова профессора: «Для вас лучшая благодарность — это купленные за родительские деньги зелья сомнительного качества». «Сомнительного! Да разве я бы стала дарить что-то плохое?!» Ещё раз вытерев глаза ладонью, Крисания всё же вышла из кабинки. Она шла по коридору — сейчас в её расписании было «окно», она могла позволить себе никуда не торопиться, — вновь и вновь прокручивая в голове их диалог с профессором. «Что я сказала не так? Может, я держалась не слишком дружелюбно? Профессор почти улыбнулся Поттеру, потому что Джеймс умеет быть таким… лёгким, обворожительным. А я… даже мама говорит порой, что я обращаюсь ледышкой… вот профессор и рассердился, подумал что-то не то». Крисания присела на большой подоконник в дальнем конце коридора на четвёртом этаже — недалеко от входа в библиотеку. Сейчас, в самом начале дня, туда никто особо не стремился, а даже если кто-то и проходил мимо, на Крисанию они внимания не обращали. Она устроилась поудобнее, водя пальцем по стеклу… Мысли о профессоре не оставляли её. «Я хотела порадовать его, но лишь огорчила! А он ведь был уставшим сегодня… Может, у него что-то случилось. Может, я подошла не вовремя. Или…» «Для вас лучшая благодарность — это купленные за родительские деньги зелья сомнительного качества». «Отдайте кому-нибудь, кто нуждается в подачках». Задумавшись, Крисания накрутила на палец собственный локон. Опять и опять. Она… она, кажется, поняла, что именно рассердило профессора… Да, наверняка. И если так… — Крисания! Вот ты где! — голос Эльзы Байерс выдернул Таринскую из размышлений, заставил отвлечься от найденного ответа, который с каждой секундой казался всё более очевидным. Эльза окрикнула Крисанию, ещё не подойдя к подоконнику. Она выглядела явно недовольной тем, что ей пришлось искать Крисанию. — Что такое? — удивилась Таринская. — Тебя вызывают в кабинет Макгонагалл, — сказала Байерс, оказавшись ближе. Сквозь толстый слой пудры, который она наносила на своё лицо каждое утро, закрепляя эффект косметическими чарами, едва пробивался вызванный быстрой ходьбой румянец. — К Макгонагалл? «Зачем…» — Кажется, в замок прибыла твоя тётя, — пожала плечами Байерс, и по её тону Крисания поняла: Эльза тоже заинтригована этим внезапным визитом.

***

«Можно было бы обойтись с девочкой и помягче», — устало подумал Рейстлин, когда дверь за Таринской захлопнулась. Он понимал, что поступил жестоко, но эта девчонка так смотрела на него… «Самодовольная гордячка! Не захотела благодарить сразу, а теперь решила откупиться набором зелий из сомнительной лавки… Противно». Рейстлин потёр виски: нечего удивляться — чистокровные девицы все такие. Правда, некоторые из них, когда вырастают, становятся лучше — невольно вспомнилась добродушная старушка Юфимия Поттер, Рейстлин и не понял сразу, что она мать этого сорванца Джеймса, а ведь она, кажется, говорила тогда о своём обожаемом сыне… Мать. Сын. Сегодня эти слова задевали особенно сильно. Рейстлин тряхнул головой. Вечером они, как всегда, собирались встретиться с Карамоном на кладбище, а до этого не стоило думать о матери. Определённо не стоило. Рейстлин вздохнул, встал из-за стола — сегодня у него было только ещё одно занятие на пятом курсе, в полдень. Он подтянулся, пошевелил головой, пытаясь размять быстро затёкшую шею — бесполезно — и вышел из кабинета, направившись к себе. В Хогвартсе Рейстлину выделили пару комнат в подземелье — недалеко от входа в гостиную Слизерина; через стенку с чрезмерно дружелюбным и любопытным профессором Слизнортом. Худшее соседство на свете. Но что поделать. Сам спуск в подземелье уже почти перестал вызывать эмоции — а в первые дни сердце начинало глупо, отчаянно биться, точно Рейстлин превратился в мальчишку, вновь осознающего, что он не поступит в таинственный и влекущий Слизерин, — но проходить мимо двери в чужую гостиную, в эту недоступную Маджере реальность по-прежнему было неприятно. «Чистая кровь, — мрачно хмыкнул про себя Рейстлин, открывая дверь в свою спальню и вновь вспоминая Таринскую с этой её безупречной аристократической осанкой. — Если у тебя — чистая кровь, зачем вообще поступать куда-то, кроме Слизерина? Все знают, что там завязываются по-настоящему важные связи, что все крупные должности в министерстве в основном распределяются между слизеринцами… а какой там простор для изучения по-настоящему сильной — тёмной — магии. Говорят, Слизерин оставил своим ученикам множество загадок, которые могут разгадать лишь те, в чьих жилах течёт правильная кровь». Рейстлин вздохнул — эти мысли были избитыми, привычно ядовитыми. Отлично помогали отвлечься от того, о чём он не хотел думать. От распростёртого тела на полу. От золотой кожи — такой же, как у него самого теперь. От понимания, что та трагедия — действительно его вина. Он всегда был целью. И он не знал, что именно тогда случилось… Мог лишь догадываться. Догадки — хуже всего. «Впрочем, Таринская же — благородная девица, — продолжил Рейстлин, намеренно отворачиваясь от мрачных картин и воскрешая в памяти образ ученицы. — Ей не нужны истинные знания. Только хороший муж. Хотя… сильного мужа тоже, наверное, стоит искать среди слизеринских аристократов? А… что я вообще в этом понимаю? Ничего, абсолютно ничего». Рейстлин подошёл к письменному столу, где лежали листы, изъятые у другой чистокровной девицы. Тогда — после быстрого завершения занятия в дуэльном клубе — Диана Гринграсс и её братец пытались обороняться… но быстро сдались. «— Сестра просто выполняла ваше задание, — заявил Даниэль Гринграсс, проведя рукой по своим прилизанным платиновым волосам. — Вы сказали атаковать, и она атаковала. — Блестящее умозаключение, — не сдержался Рейстлин, перед глазами которого всё ещё стоял проклятый фиолетовый луч. Кажется, Флитвик посмотрел на него несколько укоризненно. Флитвик сидел за рабочим столом Рейстлина — когда они вошли в кабинет ЗОТИ, кивком спросил, можно ли занять место, Маджере не стал возражать. Сам Рейстлин стоял рядом, скрестив руки на груди, возвышаясь и над своим коллегой, и над примостившимися на парте двойняшками. — Вы применили тёмную и опасную магию, — сказал Рейстлин вкрадчиво. — Откуда вы вообще знаете такие чары, мисс Гринграсс? — Неважно, откуда она знает, — затараторил Даниэль, продолжавший гнуть свою нелепую линию защиты. — Она выполняла задание! Тут не выдержал Флитвик: — Мы вас услышали, мистер Гринграсс. Но профессор Маджере задал вашей сестре справедливый вопрос. Сам я не видел, что это были за чары… Кстати, о какой магии идёт речь, коллега? Флитвик обратился к Рейстлину — тот слегка помрачнел, но объяснил: — Луч был фиолетовым, явно тёмно-магическим. Дайте свою палочку, мисс Гринграсс. Девушка поджала губы: — Не такое уж оно было и опасное. — Сестра говорит… — начал Даниэль. «Как же это раздражает!» — Мистер и мисс Гринграсс, если вы продолжите упорствовать, нам придётся вызвать в школу ваших родителей, — заметил Флитвик спокойно, но безапелляционно. — Наверное, их родители в курсе, что они применяют тёмную магию, — кивнул Рейстлин, поддерживая коллегу. — Возможно, они даже обрадуются, если узнают, что мисс Гринграсс может быть исключена… В конце концов, шесть лет обучения — это вполне неплохо, аттестат не так уж важен. Флитвик ответил Рейстлину понимающей усмешкой: — Да, пожалуй, коллега. К чему вообще все эти разбирательства? — Нет! Нет… постойте, — быстро заговорил Даниэль. Он буквально выхватил палочку у сестры из рук, шепнул ей, но громко так, что все прекрасно слышали: «Кажется, лучше не упрямиться, Ди». — Вот — посмотрите… сэр, — Даниэль протянул палочку Рейстлину. — Только не наказывайте Ди. Это я купил листы с чарами… Пока Рейстлин с помощью чар выяснял, какое именно заклинание применила Гринграсс, её братец рассказал, что лето они провели в Париже у тётушки, им было ужасно скучно («Ну кто бы сомневался!»), и ему пришла в голову идея сходить в одну лавку с дурной репутацией — Даниэль назвал адрес, — там он и приобрёл листы с тёмными заклятьями. Правда, они с сестрой мало что поняли, не было подопытных для экспериментов. — И вы решили использовать мисс Таринскую в качестве подопытной? — холодно поинтересовался Рейстлин. Согласно его анализу, чары, применённые Гринграсс были сложными и странно сплетёнными — он не видел такого магического узора раньше. Кажется, девчонка смогла использовать заклинание, лишь потому что очень сильно злилась на Таринскую. «Родовая вражда?» — предположил Рейстлин, но быстро отмахнулся от этой мысли. В итоге он и Флитвик велели двойняшкам отдать листы с чарами — Гринграсс привезла их в Хогвартс в надежде «попрактиковаться», — пообещав не втягивать в это дело их родителей и наказав Диану Гринграсс двадцатью часами отработок. Флитвик тут же заявил, что у него найдётся работа для ученицы — ну и отлично. Флитвик не стал возражать, когда Рейстлин забрал листы себе, лишь сказал: — Позже я бы тоже хотел посмотреть. Рейстлин тогда подумал, что это могло бы быть не лишним: не зря Флитвик преподавал в Хогвартсе заклинания…» Теперь Рейстлин снова взглянул на листы: он уже разложил формулу чар, использованных Гринграсс, на составляющие, как когда-то учил его немецкий наставник — мастер Айгер. В этих чарах было что-то загадочное, сложное. Похоже, они действительно были родственны тому проклятью, которое пало на него, а ранее — на его несчастную мать… Однако магия, применённая Гринграсс, всё же была слабее. Не проклятье, а оружие — как выяснил Рейстлин с помощью углубленной колдовской диагностики, такое заклинание вполне могло отсечь Таринской руку или ногу без возможности восстановления. «А если бы попали в голову…» Рейстлин кашлянул в кулак, ощущая раздражение — он уже запутался, когда кашлял из-за проклятья, а когда — из-за врождённой слабости организма. Мерзкое, ни на что негодное тело. Он снова вспомнил Таринскую с её дурацким набором зелий — подметила, значит, что он болеет, наверняка обсудила с подругами… «Пожалуй, стоило объяснить девчонке, что Гринграсс и правда могла её изувечить на всю жизнь, если не убить, — тогда она бы перестала смотреть на меня так, точно делает одолжение своей благодарностью», — сердито подумал Рейстлин и выпил своё зелье, которое облегчало кашель. Дурацкое лечение симптомов. Ему требовалось снять проклятье, вернуть себе хотя бы часть и без того шаткого здоровья… «Вернуть своё лицо». Но как это сделать? Как избавиться от проклятья, а не подчиниться ему — не поддаться тёмному зову, не превратиться в её слугу? Маджере скрипнул зубами, а затем прилёг на кровать — хотел закрыть глаза и немного расслабиться, однако разум снова заполнили образы из того утра. Мамина улыбка. Сковорода. Блины… Ужасный, трижды ужасный день.

III

В желтоватом, мутном свете, заливавшем бар Карамон тоже казался проклятым — его кожа золотилась, а волосы… ну, Рейстлину легко было представить их такими же седыми, как собственные. «Разве что демонические глаза ему бы совсем не подошли… Это же Карамон». Рейстлин качнул головой — видимо, виски уже взяло своё. И не хотел ведь пить, но такой день — мамина могила, полная горечи, терзающая надпись «Розамунд Маджере. 1922–1956 гг. Покойся с миром», — уговоры брата: «Ну ты чего, Рейст, пойдём. Помянуть надо». И теперь Рейстлин сидел за высокой барной стойкой, поверхность которой была покрыта разводами, и тёмными, несмываемыми пятнами, и ему в голову лезла всякая чушь. «Бред… Даже если Карамон оказался бы проклят, у него всё ещё были бы эти плечи, на которые девицы слетаются, как мухи на…» — Рейст… — позвал Карамон. — Ещё по одной? Рейстлин взглянул на свой плохо протёртый стакан. Виски горячило кровь, делало ноги ватными, а мысли — нелепыми, с трудом ворочающимися в голове. Но зато он больше не пытался вспомнить. — Одну. И я пойду. Мне ещё пешком от Хогсмида добираться в замок. Карамон, который задал пару вопросов о новой работе брата, пока они шли с кладбища в бар, теперь качнул головой, пытаясь выказать понимание. Он знаком велел бармену налить Рейстлину виски со льдом. Затем Карамон широко — абсолютно неуместно — улыбнулся, ударив ладонью по стойке. — Подумать только, ты учитель, Рейст! И как тебя зовут ученики… «мистер Маджере»? Рейстлин, вопреки обыкновению, поддался этому простодушному вопросу — виски, всё виски, — поднял указательный палец и поправил брата не без самодовольства: — «Профессор Маджере» или «сэр». — О, братец… ты это так сказал будто тебе за шестьдесят, — хохотнул Карамон, делая большой глоток из своего стакана с виски. — А разве нет? — усмехнулся Рейстлин, побарабанив пальцами по своему стакану, только что обновлённому барменом. — Нет уж, — притворно насупился Карамон. — Я отказываюсь стареть так быстро. Рейстлин не видел Карамона год — с прошлого третьего октября. Брат написал ему пару писем, Рейстлин ответил лишь на одно из этих посланий — да и то сухо, без подробностей. Карамон не стал настаивать на общении, однако время от времени высылал Рейстлину свои волосы, зная, что они нужны брату для зелья. Лишь с последней «поставкой» произошла задержка, и Рейстлину пришлось напомнить о себе короткой запиской. Это вообще-то было унизительно... Карамон тогда извинился и объяснил, что «зашивается» на работе. «И где это он "зашивается"? Всё с ним в порядке». Вообще Карамон казался… очень повзрослевшим. Видимо, брак с Тикой, заключённый пару лет назад, так на него влиял. Или долгая работа в полиции — Карамон упомянул, что шеф им очень доволен. Брат был подтянутым, в его широких плечах и мощных руках была заключена недюжинная сила — очевидно, он проводил немало времени в спортзале. Кожаная куртка, в которой он пришёл сегодня, придавала ему сходство с байкерами; коротко стриженные, как велел полицейский дресс-код, волосы слегка взлохматились. Вот кто точно выглядел молодо и свежо. Карамон перехватил взгляд Рейстлина — короткий, конечно, Рейстлин не хотел видеть неотвратимую смерть брата. Вздохнув, Карамон вдруг сказал с ноткой печали, возвращаясь к тому, ради чего они зашли в этот пустой бар, где тихо играла меланхоличная иностранная музыка: — Каждый раз, когда приходится стричься, вспоминаю её… «Мальчики, у вас чудесные волосы, никого никогда не слушайте, носите их длинными». Кажется, так она говорила… А у меня вот не получается исполнить её волю. Да, и никогда особо не получалось, помнишь же… Карамон пожал плечами — теперь он выглядел задумчивым, серьёзным. Видимо, действительно не раз мысленно возвращался к маминым словам… Рейстлину даже стало немного стыдно за то, что он подумал с час назад у маминой могилы: «Карамон кажется таким бодрым… для него это всё превратилось в формальность. Он не хочет её вспоминать». Тем временем брат продолжил, кивая на длинные волосы Рейстлина, завязанные в привычный хвост. — Вот твоя причёска ей бы понравилась. — Пожалуй, — хмыкнул Рейстлин, вспоминая, как ласково мама расчёсывала его волосы во время очередной болезни, как перебирала тёмные пряди… «Ты растишь из них девчонок», — возмущался отец — искалеченный ветеран войны Гилон Маджере. Однажды ночью он, обозлённый очередным спором с женой, обстриг обоих сыновей, но волосы Рейстлина вернулись к былой длине уже к утру. Так его магия впервые дала знать о себе. Позже подобное не раз происходило в приюте, где всех воспитанников предпочитали стричь покороче в целях соблюдения гигиены… Рейстлина дразнили «длиновлаской» и «Рапунцель». Карамон неизменно заступался за брата, но постоянно просил Рейстлина «прекратить это и просто постричься нормально». «Нормально». Какое далёкое от Рейстлина Маджере слово. Сейчас Рейстлин не стал напоминать брату о том, что когда-то тот просил его предать материнский наказ. Вместо этого маг сделал небольшой глоток из стакана. Прочувствовал, как виски обжигает горло, как разливается по венам. Произнёс глухо: — А от моего лица она была бы в ужасе. Хорошо, что не увидела. «Хорошо, что не могла посмотреть на своё отражение в момент смерти. Моя бедная прекрасная мама». Карамон на это ничего не сказал. Погрузился в свои мысли, и лишь когда стаканы вновь были опустошены, спросил: — Тебе ещё нужны мои волосы? — Да, как раз хотел попросить. — Надеюсь, это тебе помогает вылечиться, — буркнул Карамон и резко выдрал у себя клок волос. Поморщился и с очевидной брезгливостью на лице протянул их Рейстлину. Карамон, у которого не было никаких магических способностей, с трудом понимал принцип действия зелий да и чар в целом… Рейстлин как-то раз пытался объяснить ему, что волосы нужны не для излечения от проклятья, а только для создания маскировки: маг изменил формулу оборотного зелья, настроив его так, чтобы с помощью волос Карамона возвращать себе прежнюю — не проклятую внешность. Рейстлин вовсе не собирался обращаться в своего мускулистого, здорового брата. Это было бы унизительно… Однако в остальном их «близнецовость» впервые в жизни оказалась полезна. Сейчас, принимая волосы и пряча их в предварительно припасённый пакетик, Рейстлин сказал только: — Неплохой клок. На месяц хватит. — Ну и хорошо. Рейстлин убрал пакетик в карман пиджака — для посещения немагического кладбища пришлось одеться по-магловски: в старый чёрный костюм с бежевой рубашкой и длинный серый плащ, купленный ещё в Германии — и осторожно встал с высокого стула. Он знал эту хмельную обманку: пока сидишь, всегда кажется, что ты не так уж пьян, но стоит встать… «Кхм… А вроде всё вполне прилично». Карамон тут же последовал примеру брата, он подал Рейстлину плащ — тот поморщился, ведь и сам мог без проблем дотянуться до верхней одежды, убранной на вешалку. Карамон сказал: — Ты бы как-нибудь зашёл к нам с Тикой. Она будет рада. Странный аргумент — Рейстлин видел жену Карамона лишь пару раз в жизни и был уверен, что той в целом плевать, ходит он к ним в гости или нет. — Посмотрим. У меня полно работы. — Да и у нас хватает, — вдруг улыбнулся Карамон и бесцеремонно похлопал брата по плечу. Насколько Рейстлин помнил, Тика работала администратором в большом ресторане, и Карамон уже успел пожаловаться, что из-за его и её занятости они не так уж часто видятся, пусть и живут вместе. «Ужасно скучаю по ней», — сболтнул тогда Карамон, и Рейстлину стало неловко из-за сентиментальности брата. Да и вообще — в такой день нужно было говорить совсем о другой женщине, явно не о жене! Уже на улице, когда ветер бросил в братьев охапку сухих листьев, Карамон сказал: — Знаешь… а мама бы гордилась тобой. Ну что ты учишь детишек… Она говорила, что и сама… «Хотела бы стать учительницей», — продолжил за него Рейстлин мысленно, который знал и это, и то, что мама не исполнила свою мечту: во время войны трудилась на заводе, потому что это было полезно для страны, а потом отец запретил ей работать… «А дальше родился я — вечно болеющий, и мысли о преподавании вовсе пришлось оставить». Но вообще-то Рейстлин ни разу за прошедшие недели не задумался о том, что в каком-то смысле исполнял материнскую мечту. Слишком уж идеалистично звучало. — Прощай, Карамон, — сказал Рейстлин после небольшой паузы. — До свидания, — улыбнулся брат. Кажется, Карамон хотел что-то добавить. Рейстлин чувствовал — это тоже насчёт его новой работы. Карамон, разумеется, не знал о его грязном заработке последних лет, но ужасно переживал, когда Рейстлина лишили должности в аврорате и едва не отправили под суд. Это было слабостью — рассказать брату о трагедии в лаборатории, о последствиях… но Рейстлин не смог тогда промолчать. Разве что о голосе в своей голове не сказал. Никому не говорил. Карамон, так и не решившийся на очередное сентиментальное признание, развернулся и пошёл куда-то вдаль — может, автобуса будет ждать, может, поймает машину… или тут недалеко есть станция метро? Приятно не знать такие подробности. Рейстлин, к счастью, почти забыл о магловском транспорте. Забыть бы всё. Нет, чушь. Вспомнить. Нужно вспомнить. Застыв на месте, маг зачем-то смотрел, как мощный силуэт брата растворяется во мраке, плохо освещаемых серых улиц. Вывеска бара над головой Рейстлина угрожающе заскрипела, растревоженная ветром. Маджере сделал шаг в сторону: ещё не хватало быть прибитым доской. «А не всё ли равно, если ты ведёшь такую жалкую, глупую жизнь? — вдруг заговорила та, кого Рейстлин был бы рад никогда не слышать. — Если бы ты выслушал меня хоть раз, как следует… Если бы согласился служить, то я сразу исцелила бы тебя, дала силу». «Ага, — откликнулся Рейстлин, делая несколько шагов по незнакомой улице. — Думаешь, я не помню твои речи? Сначала я должен как-то перенестись в твой мир, затем найти место, в котором тебя держат, освободить и лишь потом ты снимешь наложенное тобой проклятье!» «Ну надо же и тебе постараться», — усмехнулась она. Рейстлин полез в карман плаща за фляжкой с зельем и в ужасе понял, что оставил её в мантии. Это было недопустимо! Если она так разговорилась, то вскоре спадёт и маскировочный эффект отвара — его уродливое лицо увидят все. «Идиот! А всё эти размышления, воспоминания…» «Да ладно, кто вообще захочет вглядываться в твоё жёлтое личико, Маджере? Знаешь же, что всем, кроме меня, на тебя наплевать… Вон даже братец побежал домой к жёнушке — ты для него лишь неудобное прошлое». «Заткнись, Такхизис!» — рыкнул Рейстлин про себя и тут же прикусил язык. Он ненавидел её имя. Он поклялся себе никогда не произносить его даже мысленно. Сейчас Рейстлину показалось, что он предал и себя, и свою бедную маму, из-за него — конечно, из-за него — ставшую жертвой этого бестелесного монстра. Маджере достал палочку из потайного кармана плаща и поспешно аппарировал в Хогсмид, надеясь, что ничего не оторвёт себе в процессе. Едва не упал прямо на землю после перемещения, но всё же сохранил равновесие — а вместе с ним и чувство собственного достоинства, — затем быстро навёл грубые маскировочные чары. Ощущения были отвратительные… ватное, расслабленное из-за виски тело теперь гадко зудело. Такхизис продолжала буйствовать в его голове: довольная тем, что он допустил оплошность, дал ей право говорить, она угрожала, манила, смеялась… И Рейстлин почти перешёл на бег, пытаясь побыстрее добраться до Хогвартса. Так глупо. Он задыхался, закашливался — кололо бок, сердце билось слишком часто, во рту чувствовался металлический привкус крови, ладони вспотели. И пробежал то совсем немного. «Слабак!» — раздалось откуда-то из прошлого. Рейстлин грубо выругался и плюхнулся в кучу листьев. Ну и плевать, что испачкается. Надоело… Всё надоело. Он тяжело вздохнул, зная, что поступает глупо — если замёрзнет, ничем хорошим это не закончится. И всё же он не вставал с земли, не пытался ничего сделать. Лишь силой мысли пытался заткнуть её. Лишь напрасно надеялся сосредоточиться на чём-то… Вот впереди стелется дорога, которая доведёт его до Хогвартса. Рейстлин знает — ходил же студентом в Хогсмид, уломав директрису приюта, куда отправлялся каждое лето, подписать разрешение. Маджере вспомнил эту грузную женщину, смотревшую на него с подозрением… Она говорила, что «уже сталкивалась с подобными случаями». Правда ли она понимала, в какую именно школу забрали её странного воспитанника или нет? Такхизис попыталась ответить. Рейстлин отчаянно не слушал. Но снова назвал её по имени — проклятье! Деревья, раскачиваемые ветром, пытались шелестеть листвой, поскрипывать, чтобы помочь Рейстлину избавиться от гадкого паразита. Вууу… Вууу… Рейстлин неопределённо махнул рукой в воздухе, будто дирижируя. С удивлением взглянул на пожухлый листок, сумевший зацепиться за рукав. — Прочь, прочь… — поспешно стряхнул лист, и тут же представил, как выглядит со стороны. Сидит в куче листьев около дороги, дёргает руками, борется с листом. Хорошо, что никто не мог его видеть сейчас. Ночь была приятно безлюдной — кажется, даже служащие аврората, которые, по заверениям Дамблдора, теперь всегда должны были патрулировать территорию Хогсмида, куда-то запропастились. «Авроры… Герои!» — саркастично хмыкнул Рейстлин, не давая себе вспомнить. Они выгнали его прочь. Не поверили. «Они никогда не ценили тебя по достоинству. Но я могла бы…» — Только не ты, — буркнул Рейстлин, машинально поглаживая себя по голове и понимая, что в волосах тоже застряли листья. Нет. Больше никакого алкоголя. Ни капли. Никогда. Он возвёл глаза ввысь, и тут… всего на мгновение ощутил странный, почти мистический покой… на тёмном небосводе постепенно всходила белёсая, безразличная ко всему луна. Самый мрачный день в году, кажется, закончился.