Глава четвёртая. Решения и их последствия

I

Март 1975 года «Ботинки, сжигающие ноги, — пять пар; Зеркало, сводящее с ума, — одна штука; Чашка, отравляющая любую налитую в неё жидкость, — две штуки; Платье, которое можно снять только вместе с кожей, — десять штук; Монета — …» Опись тёмномагических предметов изъятых у Амалии Гаерс была впечатляюще длинной. Заклинательница-торговка держала в своей квартире целый арсенал тёмных артефактов, каждый из которых грозил жертве муками, а часто — смертью. К сожалению, Гаерс была умной и ловкой — несколько лет уходила от преследований авроров, умело пользуясь оборотным зельем и своими приспособлениями. У Рейстлина правда довольно давно возник план того, как можно поймать её: на живца, конечно; и не сомневаться, если понадобится использовать особенно сильную и даже тёмную магию. Захват этой заразы того стоил. Однако тогдашний начальник спецотдела аврората по поиску и обезвреживанию тёмных артефактов старый Джордж Дигори был медлительным и чересчур добродушным. Такое ощущение, что он путал их спецотдел с дурацким сектором борьбы с незаконным использованием изобретений маглов. Это раздражало Рейстлина до безумия. Идиоты из сектора могли себе позволить плыть по течению и ограничиваться стандартными чарами, ведь они имели дело с глупыми штуковинами вроде пердящих лифтов или кусающихся ложек. Но спецотдел, в котором работал Рейстлин, сталкивался с вопросами жизни и смерти, с проклятьями, представляющим реальную угрозу для волшебников. Да, Джордж Дигори был ужасным начальником и совершенно не подходил для своей должности. Однако его времена прошли. В ноябре прошлого года 70-летний Дигори наконец ушёл на пенсию, и глава аврората Артур Макмиллан предложил Рейстлину занять его место — стать начальником спецотдела по поиску и обезвреживанию тёмных артефактов. Для Маджере это не было неожиданностью: он знал, что лучше него специалиста в данной отрасли в аврорате, а возможно, и во всей Британии, — нет. К тому же Рейстлин, почуяв шанс на повышение, старался держаться с начальством максимально нейтрально: не спорил, не злился, даже посещал общие сборы в баре, когда его приглашали. Он беспрестанно хвалил себя за выдержку и порой позволял себе помечтать: «Сначала должность главы спецотдела аврората, затем — руководство всем авроратом, а там — рукой подать до поста министра магии. Как приятно будет руководить этими чистокровными зазнавшимися идиотами». Рейстлин буквально видел, как напыщенные снобы, представители знатных фамилий вроде Эрнеста Гойла, Ореста Крэбба и того же Артура Макмиллана (а ещё Сесилии… как её там теперь? Лейстрендж?) склоняются перед ним, лебезят, пытаются перетянуть на свою сторону лестью и подкупом… То были сладкие мечты. Министр Маджере. Прекрасно ведь звучит. Рейстлин мотнул головой, а затем выпил кофе из своей большой офисной кружки — алой с золотой надписью «Маджере». Подарок от коллег в честь повышения. Глупость, конечно… но почему-то Рейстлин ей постоянно пользовался. Возможно, именно золотая надпись и ослепляла его, рождая в голове заманчивые образы. «Кхм… так что с монетой?» — подумал Рейстлин, скользя взглядом по описи изъятых у Гаерс предметов. Маджере очень гордился её арестом: он был прав, когда доказывал, что место этой женщины — за решёткой. Мало что в жизни так же приятно, как возможность сказать: «Я ведь говорил». — Подготовьте лабораторию, — велел Рейстлин, переставая гипнотизировать взглядом список и обращаясь к своей подчинённой — Софи Ковальски. Маджере нанял эту хмурую, всегда погружённую в свои мысли, но очень исполнительную и дотошную маглорождённую полячку пару месяцев назад. Софи было за пятьдесят лет, она носила очень короткую причёску — седеющие волосы едва прикрывали уши — и тяжёлые круглые очки, которые оставляли на её носу неизменные вмятинки. Впрочем, её внешность совершенно не волновала Маджере, куда важнее было полученное Софи образование: как и Рейстлин, она в своё время училась в Берлинском магическом университете, а необходимый для работы в аврорате спецкурс (так называемую полевую подготовку) блестяще прошла во Франции. Опыт работы у Софи также был впечатляющий: Ковальски объездила почти весь мир и её мало что волновало, кроме возможности исследовать тёмные артефакты. Обсуждать с Софи рабочие дела всегда было очень приятно — она не тратила слов попусту, не стремилась сблизиться с Рейстлином и интересовалась только делом. Идеальная сотрудница. Сейчас Ковальски кивнула, поправив чуть сползшие к кончику носа очки. Она не стала спрашивать, что именно они будут изучать — и без того догадалась. Ещё одно ценное качество Софи. Допив свой кофе с корицей — это пойло не шло ни в какое сравнение с тем кофе, который Рейстлин варил в турке дома, но что поделать, — Рейстлин направился в лабораторию. Он знал, что, помимо Ковальски, там его ждёт Яков Фурман — ещё один нанятый Рейстлином специалист. Яков был последним потомком старинного магического рода и при этом — практически сквибом. Основная ценность долговязого, обременённого нервным тиком Якова заключалась в обширнейших теоретических знаниях. Его семья всегда была связана с артефактами — тёмными и светлыми, так что Фурман, выросший у отца в мастерской, знал многое, о чём не говорилось в книгах. Его оценка уровня опасности той или иной вещи обычно оказывалась безукоризненно точной. Рейстлин искренне удивился, когда узнал, что седовласый, будто иссохший Яков — вовсе не старик, ему было только тридцать пять лет, но он казался намного старше. Фурман родился и долгие годы жил в США, приехал в Британию по какой-то таинственной причине, о которой отказывался говорить (и всегда отчаянно краснел, если слышал вопросы на эту тему), и пришёл на собеседование к Маджере в январе. «Странно, что он вообще решился», — думал порой Рейстлин, когда Фурман в очередной раз заикался, высказывая своё мнение. Спецкурс, необходимый для работы в аврорате, Фурман пройти не мог по состоянию здоровья. Однако он произвёл на Маджере такое сильное впечатление во время тестовых заданий, связанных с артефактами, что Рейстлин договорился с главой аврората — Артуром Макмилланом — о приёме Якова на работу без общеаврорской полевой подготовки. Взамен правда тоже пришлось пойти на уступку — сейчас «уступка» как раз вертелась в лаборатории около Софи и определённо мешала ей работать. Рейстлин подавил тяжёлый вздох: сын Артура Макмиллана — 18-летний Роберт — бесил Маджере до дрожи. Мальчишка пылал энтузиазмом и удручающе мало знал. Отвратительная смесь! Каждый раз, когда Маджере вспоминал свой разговор с Макмилланом-старшим, его охватывало раздражение: «— Почему бы вам не отправить его в Германию поучиться? Думаю, он не нуждается в гранте от министерства, чтобы оплатить своё образование, — колко заметил Маджере, когда Макмиллан обратился к нему с просьбой взять сына в его спецотдел на стажировку. Макмиллан в ответ долго нёс какую-то чушь относительно того, что «немцы могут плохо повлиять на мальчика» и «Роберт так восхищается вами, Маджере. Он тоже хочет обезвреживать тёмные артефакты, спасать людей. Вы ведь тогда помогли его бабушке… ». Рейстлин с трудом припоминал бабушку Роберта — видимо, это была тёща Артура. И определённо Маджере не собирался брать в свой спецотдел какого-то нелепого мальчишку. Что он вообще будет делать тут без должного образования, без необходимых знаний?! Тогда-то Макмиллан припомнил ему и повышение («Рассматривались и другие кандидатуры на место Дигори, но я голосовал за вас, Маджере»), и Фурмана («Неправильно, что он не прошёл спецкурс — все авроры должны ориентироваться в бою»)… А потом сказал доверительно: — По правде говоря, Маджере… это ради моей жены. Ванесса очень больна. Я не хочу отлучать мальчика от неё… он даёт ей такое утешение, отгоняет тех странных сектанток… Но Роберт рвётся в Германию. Я, конечно, мог бы просто не давать ему денег на обучение, как вы верно заметили… Но мне не хочется обижать его. Стажировка у вас порадует его и задержит в Британии». Впоследствии Рейстлину приятно было думать, что он согласился взять Роберта на стажировку ради его несчастной матери, а не… по другим причинам. — Эта монетка — правда такая опасная? — приставал Роберт к Софи, которая вовсе на него не смотрела. Её внимание было приковано к толстой золотой монете, лежавшей на полке. Рейстлин знал, что разглядывает Софи: отчеканенное на металле изображение дракона в профиль, вместо глаза у чудовища был небольшой рубин. Очень странная монета. — От неё разззит тё...тёмной магией, — пробормотал Яков, который, сгорбившись, сидел в углу за столом и записывал результаты последних экспериментов. Рейстлин любил эту лабораторию, хоть и знал, что она не совершенна. Комната была большой умеренно-светлой, с несколькими столами для магической диагностики артефактов и других задач. По стенам тянулись полки — слишком много, конечно. В лаборатории хранили лишь те артефакты, которые исследовали прямо сейчас. Как правило, там оказывалась одна-две вещицы. В этот раз на полках покоилась часть (ещё не изученная) коллекции Гаерс. Несмотря на некоторую бестолковость в организации пространства, лаборатория всегда привлекала Рейстлина — с первого дня службы тут можно было уединиться, провести исследование, прийти к интереснейшим выводам… И теперь он приглашал в лабораторию лишь тех своих сотрудников, которые не утомляли его, не мешали тщательному процессу изучения очередного артефакта. Точнее — так было до прошлой недели, когда ему навязали Роберта Макмиллана. Светловолосый мальчишка прибегал в лабораторию, как только слышал, что там начинается диагностика. Раздражающий, пронырливый тип! Софи он, кажется, тоже бесил, а вот Яков порой ему улыбался. Но Яков вообще был странным. Вот и сейчас Роберт что-то балаболил — иначе не скажешь, — Рейстлин не вслушивался. Он подошёл к полке и взял зачарованную от посторонних глаз тетрадь, в которую записывал личные наблюдения. В тёмно-коричневой кожаной обложке, основательно потрёпанная, заколдованная так, чтобы оставаться внешне относительно тонкой в то время, как, на самом деле, в неё было вшито множество листов. Рейстлин открывал тетрадь — он уже сделал кое-какие записи о монете и хотел найти их, — когда раздался голос Софи. Сердитый, громкий: — Роберт! Ты что делаешь?! Рейстлин повернулся к сотрудникам и тут же ощутил, как по венам разливается ярость. Идиот Макмиллан-младший взял монету в руки! Нарушил самую важную и элементарную инструкцию! — Немедленно положи монету на место и подойди ко мне, — скомандовал Рейстлин, однако юноша не выполнил приказ. Роберт стоял боком к Маджере, теперь же повернулся. Сразу стало ясно: дело плохо. Голубые, вечно искрящиеся от смеха глаза Роберта сейчас казались стеклянными. Он точно вовсе не видел Рейстлина — да и никого вообще, — двигался как-то одеревенело, неестественно. Маджере знал протокол: при экстренном случае в лаборатории необходимо подать магический сигнал. Но если он сейчас сделает это, попросит о помощи, то переполошит весь аврорат, возможно, сюда даже примчится Макмиллан-старший. Рейстлин будет выглядеть некомпетентным начальником… «А мы наверняка справимся своими силами», — решил Маджере быстро и направил на Филиппа палочку: — Остолбеней! Чего Рейстлин не ожидал, так это двух магических вспышек, блеснувших с разных сторон. Пока он смотрел на Роберта, Софи и Яков… атаковали его. Маджере отбросило магией в стену — он больно ударился спиной о те самые полки; успел только выставить магический щит, чтобы артефакты, падавшие сверху, не коснулись его… Он всё-таки послал сноп сигнальных искр, видя, как трое сотрудников сверлят его одинаковыми остекленевшими взглядами. А потом они заговорили одновременно: — Впусти меня, Рейстлин. — Ты не можешь вечно прятаться. — Приди за мной. — Что обещано, должно быть исполнено. — Прими меня, и я оставлю их. — Рейстлин… То были не знакомые ему голоса Роберта, Софи и Якова, а шипение — холодное, проникающее в самое сердце. Какая-то ужасная, гипнотическая мелодия. Его сотрудники замерли, Рейстлину показалось: он увидел, как тёмные нити тянутся к ним от проклятой монеты. Хотя, возможно, его разум дорисовал эту жутковатую деталь позже… Всё происходило стремительно, оглушающе. Раз — он, осознавая, что дело плохо, отправил экстренный сигнал. Два — раздался странный голос, который напомнил Маджере о чём-то… Нет, не было времени вспоминать. Три — Рейстлин, уже вскочив на ноги (со стремительностью, обычно не свойственной ему), попытался обезвредить артефакт действенными, давно проверенными чарами: — Финита Оскуратус! — Фрагмендум Тенебрис! — Люмен Аэтернум! Эти ли чары он использовал? Возможно, всё же другие? Возможно, надо было… Вдруг пространство лаборатории пронзил жуткий крик — Рейстлин, сосредоточенный на артефакте, вздрогнул. Немедленно обернулся и увидел… Софи горела. Протягивала к нему руки, орала от боли, и от неё уже несло отвратительным запахом жжённой плоти. И что ещё более жутко: Роберт и Яков смотрели на её страдания с абсолютным безразличием, они по-прежнему будто находились не здесь. Не двигались. «Куда запропастилась подмога? Чёртово аврорское братство», — подумал Рейстлин, применяя водные чары, чтобы потушить несчастную. Её кожа лопалась, разинутый рот походил на открытую рану. Маджере лил на неё воду, надеясь помочь, уже плохо осознавая, что вообще происходит. Голову точно заполнял туман — слышался голос… Тот потусторонний, зовущий его. А ещё… «Мама?» Рейстлин заметил фиолетовый луч, выпущенный монетой, на пару секунду позже, чем это было нужно для спасения. Он выкрикнул заклинание — мощное защитное, — однако палочка, работавшая на износ и только что вызывавшая воду, потребовала себе пару мгновений, чтобы перестроиться. Он не успел. Не успел. Фиолетовый луч вонзился в сердце Рейстлина… и всё накрыла тьма. Только пахло горелой плотью и слишком явственно ощущалось давление тёмной магии. Она была по всюду. Она была им.

***

Октябрь 1977 года — утро после визита Рейстлина и Карамона на кладбище Рейстлин вырвался из сна и тут же закашлялся — долго, надрывно, присев на кровати и согнувшись так, что длинные волосы накрыли колени. Он чувствовал себя чем-то вроде фарша, перекрученного через мясорубку. Всё тело болело, пересохшее горло будто скребли наждачкой и отчаянно не хватало воздуха. Поморщившись, Маджере посмотрел на свои руки — они цвели гадким золотом, а ещё он вчера не нашёл в себе сил раздеться, остался в плаще. Судя по всему, только обувь скинул у кровати — ботинки лежали на боку, точно выброшенные на берег рыбины. К тому моменту, когда Рейстлин добрёл до замка ночью, он был не столько пьян, сколько очень утомлён. А ещё он замёрз и теперь, ощущая привычный отвратительный озноб, хорошо понимал, что организм решил немедленно отомстить ему за переохлаждение. «Нет, только не простуда. Я должен вести занятия», — подумал Рейстлин, с трудом вставая с кровати и наконец снимая плащ, пиджак и рубашку. Одежда стягивалась медленно, вязла в пальцах... И когда он всё-таки справился, то не почувствовал облегчения. Тут же стало ещё холоднее. Скрипнув зубами, Маджере пошёл в душ — санузел, примыкавший к выделенным ему комнатам, был очень маленьким. Душ, отгороженный тонкой шторкой, находился напротив унитаза. Над забившейся в угол крохотной раковиной висело зеркало ничтожных размеров. Рейстлин бы с удовольствием от него избавился — как же он ненавидел зеркала, — но не мог не признать, что эта штуковина, питающаяся его болью, могла оказаться полезной. Как минимум зеркало подсказывало действенно ли он применил бреющее заклятье. Сейчас Маджере, опершись руками на хрупкую раковину, бросил в зеркало короткий мучительный взгляд. Желтолицый седовласый урод смотрел на него мрачно, угрожающе. И правильно. Урод был виноват во всём. Рейстлин прикрыл глаза, невольно вспоминая тот первый раз, когда медсёстры в больнице поднесли ему зеркало. «— Мистер Маджере, — сказала добродушная полная медсестра, похожая на всеобщую бабушку. — То, что вы увидите… может вас шокировать. Но помните, главное — вы выжили. Как мило было с её стороны подчеркнуть, что лишь он пережил тот день в лаборатории. Ковальски, Фурман и Макмиллан-младший превратились в обезображенные огнём и тёмной магией трупы. Разумеется, бывшие коллеги — в первую очередь Макмиллан-старший — обвинили в трагедии Рейстлина. Он не сомневался, что его так тщательно выхаживают в больнице только для того, чтобы в целости передать в Азкабан. Суд наверняка станет пустой формальностью, а дальше… Медсестра ободряюще улыбнулась Маджере — какая нелепая трата душевных сил — и осторожно поднесла зеркало так, чтобы Рейстлин мог увидеть себя. Все эти два месяца ему не позволяли смотреть на собственное отражение, и он понимал: на то была весомая причина. Приходя в себя после преследующих его кошмаров, слышал обрывки разговоров медсестёр: «Это проклятье», «Прям чудовище», «Если бы из-за него не погибли люди, я бы могла его пожалеть». Рейстлин старался не думать об их словах. Но кое-что представлял, конечно… И сейчас ожидал увидеть глубокие шрамы, следы ожогов, однако… — Это… я? — выдохнул Маджере неверяще. Неестественная золотая кожа, волосы — седые (он и раньше замечал, что с ними что-то не так, но списывал на игру света, на зелья, которые ему давали)… но чудовищнее всего — глаза: горящие золотом, со зрачками в виде песочных часов. Он превратился в демона из сказки. Он выглядел… как мама после смерти. — Уберите, — слабо, отчаянно произнёс Рейстлин, закрывая глаза. В прошедшие недели он уже обнаружил, что его зрение было проклято: он видел распад и смерть везде. Но… Но… Маджере знал, что демоническая внешность далеко не главная его проблема, однако сейчас его тошнило от собственного вида. Глухая боль охватила голову, забрала мысли. Он всегда выглядел сломанным близнецом, болезненной копией Карамона. И всё же…» Рейстлин оторвался от раковины. Пошатнулся — тело по-прежнему пылало нездоровым жаром. Надо будет найти лекарственные зелья, выпить, а уже потом — спешить на урок. Но сначала — в душ. Он сбросил штаны с трусами и носками прямо на пол — снимая их, снова чуть не упал, — потом включил воду и привалился к кафельной стене, сливаясь с тёплыми струями. Рейстлин тяжело вздохнул и принялся намыливать своё обезображенное тело — после трагедии в лаборатории его туловище, руки и ноги были изрыты ранами и порезами. Они давно затянулись, но от этого не стали выглядеть приятнее. Стереть шрамы магией не удавалось — видимо, постигнувшее его проклятье не давало очистить кожу. «Шрамы…» Рейстлин проследил взглядом один из них, опоясывающий правую руку. Иногда ему казалось, что он тоже умер в тот день. В каком-то смысле так было бы гораздо проще… Однако он продолжал существовать и даже бороться с поселившимся в голове демоном, потому что глубоко презирал мысль о самовольном уходе из жизни — этот путь выбирали слабаки. Не он. Маджере подставил голову под душ, вода потекла по длинным седым прядям. Подумав, он выдавил себе на макушку остатки шампуня из бутылки — воздух наполнился слишком жизнерадостным запахом цитрусовых — и попытался промыть волосы. Но тут же пожалел об этом: мыть голову самому так муторно… а использовать для таких целей магию — слишком расточительно. Шампунь попал в глаза, и Рейстлин, выругавшись, с силой потёр их. Зачерпнул в ладони воду и ещё раз помыл лицо. «Надо настраиваться на новый день, — твердил он себе, ощущая, как его потряхивает. — Я вовсе не заболел. Я не могу. Я пойду вести занятия». А сам всё стоял под душем и стоял, не в силах выйти в комнату.

II

Крисания устроилась с учебником по травологии в углу дивана в гриффиндорской гостиной. Можно было бы, как она часто это делала, уединиться на собственной кровати, задёрнув полог и поставив заглушающие чары. Но почему-то не хотелось. Сегодня вечером её тянуло к теплу камина, звонким голосам и смеху однокурсников, шелесту страниц и поскрипыванию перьев по бумаге. Она слегка улыбнулась, медленно обведя взглядом гостиную. Ремус и Питер играли в волшебные шахматы — Люпин определённо побеждал, но пытался подольше оттянуть момент, когда для его друга это станет очевидным… Джеймс и Лили устроились поближе к камину — он принёс для неё несколько подушек. Крисания заметила, как Лили одарила Поттер нежным взглядом. Потом к ним подошёл Сириус — сказал что-то, и Эванс возмущённо воскликнула. Блэк лишь усмехнулся, откидывая назад длинные кудрявые волосы. Таринская тут же вспомнила о другом представителе этого семейства. «Регулус… Возможно, тогда мне всё-таки стоило поговорить с ним? Не ради себя, а чтобы узнать — как он…» Крисания вздохнула и тут же поймала на себе участливый взгляд Мэри Макдональд, которая присела на другую половину дивана. В пухлых руках Мэри были бордовая пряжа и спицы. — Крисания, с тобой всё хорошо? — спросила Мэри. — В последнее время ты… будто грустишь из-за чего-то. Что ответить Мэри? После сегодняшнего разговора с тётей у Крисании было много причин для размышлений… для возмущения да и для грусти тоже. Она корила себя за недостойные мысли, за то, что несправедлива к тёте, столько сделавшей для неё. Однако… «А ещё мне нужно придумать, что же подарить профессору Маджере, как порадовать его и доказать, что я не пустышка, которая способна только тратить родительские деньги». Деньги… Не давая себе снова погрузиться в вязкую пучину, Крисания ответила Мэри: — Так… небольшие трудности в семье. Всё будет хорошо. Мэри понимающе кивнула, и Крисания спросила, указывая на рукоделие в её руках: — А почему ты вяжешь сама? Без магии? Макдональд орудовала спицами легко, играючи. Крисания помнила слухи о том, что, несмотря на статус полукровки, Мэри выросла в мире маглов, но никогда не расспрашивала Макдональд на этот счёт. «Это мама-магла её научила так? Но ведь с магией быстрее…» Мэри улыбнулась несколько смущённо: — Так… душевнее, что ли. Ну то есть, — она оторвалась от работы и внимательно посмотрела на Крисанию. Тёмные волосы Мэри были заплетены в тугие косы, обрамлявшие её полное, раскрасневшееся лицо — она казалась Таринской очень красивой… настоящей. «Ну конечно, Мэри — настоящая. Что за ерунда лезет мне в голову». Мэри чуть понизила голос и придвинулась к Крисании, явно намереваясь доверить свою тайну: — Я сейчас вяжу шапочку для сына старшей сестры. Ему два года, и он такой славный… И я представляю, что с каждой петелькой желаю ему счастья, здоровья… всего, что нужно малышу, — Мэри слегка пожала плечами. — Я… если бы мне было нужно навязать десяток шапок для всех знакомых ребят, то, конечно, я применила бы вязальные чары, но тут… да и мне нравится — очень успокаивает это. В ореховых глазах Мэри Крисания заметила отголосок беспокойства, точно однокурсница переживала, что слишком доверилась Таринской, что та может поднять её на смех… «Это из-за того, что я чистокровная? Даже… спустя столько лет жизни в одном дортуаре?» Тоска уколола Крисанию — она привыкла, что у неё нет никого ближе Бога, тёти и мамы — посвящённых, знающих истину. Но сейчас… сейчас она подалась вперёд и искренне сказала Мэри: — Твои слова… это чудесно. Я понимаю, о чём ты… И затем Крисанию осенило — вот же он отличный вариант подарка. Что-то, сделанное своими руками. Связанное. «Такого профессор от меня точно не ждёт!» Уцепившись за эту идею, Крисания спросила быстро: — Мэри, а у тебя найдётся время… научить меня? Не сейчас, конечно, но… Удивление отразилось на лице Мэри, однако она тут же улыбнулась: — А почему не сейчас? Ты занята? — Нет, но ты же… Мэри звонко коротко рассмеялась, слегка коснулась руки Крисании: — Тогда давай научу сейчас. Это… вдруг тебе понравится! И Мэри унеслась в их комнату за второй парой спиц. Вернулась почти мгновенно, прежде чем Крисания успела задуматься над тем, правда ли это хорошая мысль. Всё-таки делать что-то по-магловски, когда можно воспользоваться магией, странно… «Вдруг он просто решит, что я глупая и не знаю вязальные чары?» Но Мэри уже была тут, разгорячённая ощущением того, что её знания могут пригодиться, что она станет наставницей Крисании. Как тут отказаться? — Что хочешь связать, когда освоишь технику? — деловито спросила Мэри, показывая Крисании, как держать спицы. И хотя секунду назад Таринская не знала точно, над чем хочет поработать, ответ сам соскользнул с языка: — Шарф. Представила, как тёмно-синяя — да, непременно тёмно-синяя — шерсть уютно обхватывает его изящную шею с острым кадыком, защищая от холода, и улыбнулась. «Я сделаю это сама. Буду очень стараться… и ему понравится».

***

Крисания умела быть прилежной — освоить вязальную технику оказалось не так уж сложно, и теперь, заказав в одной из лавок Косого переулка, несколько мотков пряжи — разные оттенки тёмно-синего, чтобы выбрать лучший, и немного серебряной для бахромы, — она в любую свободную минутку пыталась связать идеальный шарф для профессора. Уже несколько раз распускала изделие, не дойдя до середины, и принималась за работу с нуля. Вот и теперь, осветив свою, отгороженную от соседок пологом, кровать «Люмосом», Крисания в ночи корпела над шарфом. Она старалась сделать петли побольше — ей казалось, что так шарф будет выглядеть красивее. Крисания вязала усердно, вновь и вновь думая о профессоре Маджере, о том, как он спас её и как сурово отреагировал на те зелья… А ещё… «В нём есть что-то печальное, и теперь… теперь я понимаю больше». Таринская прикусила губу — каждый раз, когда она мысленно возвращалась к недавнему разговору с тётей Терезой, ей становилось не по себе. Из того, что Крисания узнала тогда, слишком многое отдавалось в сердце холодком… болью. «В тот день Байерс привела Крисанию в кабинет профессора Макгонагалл и поспешила удалиться, напоследок подмигнув Таринской так, точно они были давними подругами и у них только что появился общий секрет. Профессор почти сразу оставила их с тётей наедине. Таринские всегда помогали школе значительными пожертвованиями, педсостав Хогвартса — явно по наказу директора — взамен шёл на некоторые уступки. Тётя протянула Крисании руку, унизанную кольцами — сияние сапфиров, изумрудов и бриллиантов на мгновение будто ослепило девушку. Тётя всегда говорила, что глава паствы должна одеваться соответственно своему статусу — одним своим видом демонстрировать величие Паладайна. Самой Крисании да и другим посвящённым полагалось носить более скромные одежды и почти избегать украшений. И это, конечно, было правильно. Крисания запечатлела на тётиной руке короткий поцелуй. Затем, повинуясь многолетней привычке, но чувствуя некоторую скованность из-за того, что делает это не дома, а в кабинете профессора, Таринская опустилась на колени и сказала тихо: — Рада приветствовать вас, наставница. Тётя Тереза слегка склонилась к Крисании, сощурилась, вглядываясь в лицо племянницы. Крисания знала, чего ждёт её старшая родственница и духовная наставница. Признания. И хотя ещё пару минут назад Крисании казалось, что со времени своего приезда в Хогвартс в этом году она ничего греховного не совершила, сейчас, под пристальным взглядом серо-зелёных глаз, девушка начала сомневаться в себе. «У меня были… греховные мысли, — ясно осознала Крисания. — О том, что профессор Маджере красив. В тот… первый день семестра… я была не лучше Байерс с её бесстыдным комментарием. И я… предпочла забыть». Крисания вздохнула, а затем поняла, что сейчас мысленно поставила себя выше Эльзы, оскорбила её. «Я ужасна. Я часто позволяю себе думать об Эльзе не лучшим образом. Но теперь… теперь, когда она помогла мне, позвала к тёте. Я… какая же я дурная». Тётя не торопила её. Она всегда была терпеливой. Всегда позволяла Крисании самой осознать, в чём именно та провинилась перед Богом. — Я грешна, — наконец сказала Крисания, заставляя себя смотреть на тётю, а не в пол. Не трусить. Продолжила после небольшой паузы: — Я… позволяла себе недостойные мысли. И… — Крисания сглотнула. — Когда были очистительные дни, то я… провела их как обычно. С губ тёти сорвался вздох — короткий, полный изумления и ужаса. Крисания понимала её реакцию. «Я могла назначить себе дополнительные очистительные дни. Тогда бы я уже освободилась от своего греха. Глупая». В каждом месяце было как минимум три очистительных дня подряд, когда полагалось вкушать лишь хлеб и воду. Ведь каждый грешен, каждый нуждается в очищении. Но порой, если прегрешения оказывались слишком велики, то следовало увеличить количество очистительных дней. — Я назначу себе два дополнительных очистительных дня в этом месяце, — пообещала Крисания. Желудок тут же неприятно свело. Крисания давно проводила очистительные дни, однако её дурное тело не хотело привыкать к ним. — Дочь моя… В такие, принадлежащие Богу моменты, тётя часто называла Крисанию дочерью. Во многом это было правдой. — Полагаю, что ты, как обычно, пожалела себя, — сказала Тереза, сдвинув брови к переносице. — Если ты назначаешь себе два дополнительных очистительных дня, то, на самом деле, твоё прегрешение достойно четырёх. И не забудь об усердных молитвах. Расскажи Богу нашему Паладайну, о чём таком недостойном ты осмелилась думать. И если скверна не оставит тебя, то обратись ко мне снова. Я выслушаю. Щёки Крисания залила краска. Она… всегда оказывалась слишком малодушна в установлении наказаний для себя. Но Таринская не успела извиниться. Тётя вдруг кивнула на второе кресло у камина — напротив того, в котором сидела сама. — Ладно. Неделя покаяния пойдёт тебе на пользу… но теперь о другом. Крисания укорила себя за то малодушное облегчение, которое испытала, когда поняла, что тётя, явно желавшая поговорить о чём-то конкретном, не стала требовать немедленной исповеди. Признаться тёте в своих мыслях о внешности профессора было бы… мучительно. «И ведь я больше так не думаю, он же преподаватель. Просто очень хороший… герой». Пока Крисания усаживалась в кресло, тётя произнесла задумчиво: — Как вижу, ты здорова… — Да, — кивнула Крисания, думая о том, как заботлива тётя. Чтобы поддержать разговор с Терезой, проявившей к ней столько внимания и сострадания, Крисания добавила: — В последний раз я болела ещё в июле, помните? Тогда была небольшая температура… — Да-да, — пробормотала тётя. На лице её промелькнула задумчивость. Затем тётя сказала, удобнее устроившись в кресле, и глядя то на пламя в камине, то на Крисанию: — Случилось одно недоразумение, и я прибыла в Хогвартс, чтобы внести ясность. Дело в том, что Мадлен опять не здорова. Услышав имя мамы, Крисания тут же напряглась: — Что-то серьёзное? — Нет, — отрезала тётя. — Не перебивай меня. Тётя встряхнула головой — солидная шишка, в которую были закручены её волосы, слегка накренилась. — В общем… Мадлен снова проводит дни в кровати, обложившись книгами и листами. Много пишет… И она запуталась в своих письмах к тебе, что совершенно неудивительно, ведь их просто кипы… Она… недавно отправила тебе письмо, которое намеревалась отослать ещё в начале сентября. О Филиппе Вуде. Тогда всё было неясно, но Мадлен и мать мальчика — Изабелла — меня уговорили, так что тебе стоит знать: я дала Филиппу разрешение ухаживать за тобой. Официальную помолвку устроим на ваших рождественских каникулах. Словосочетание «рождественские каникулы» тётя произнесла с явным презрением. Крисания отметила это автоматически, потому что на самом деле… На самом деле ей не хватало воздуха. Ладони предательски заледенели — да и ступни, кажется, тоже. В голове роилось столько вопросов. Почему мама не пишет о своём самочувствии? Она ведь описывает всё, абсолютно всё! Или… тётя запретила жаловаться? И… «Как я могла не заметить, что то письмо было написано в начале сентября?! Насколько же я невнимательна к моей бедной маме… Она так старается, а я…» Крисания пыталась сосредоточиться на этих тревогах, на своей вине перед мамой, потому что главные слова тёти — «Я дала Филиппу разрешение ухаживать за тобой. Официальную помолвку устроим на ваших рождественских каникулах» — не укладывались в её голове. Крисания вдруг осознала, что уже несколько раз открыла и закрыла рот. Она чувствовала себя такой… беспомощной, нелепой, глупой. Ладонью обхватила медальон сквозь рубашку. В горле пересохло. — Крисания, — нахмурилась тётя. — Не веди себя так, точно мои слова тебя удивили. Подбор достойного жениха для тебя был вопросом времени. Тебе уже в феврале исполнится восемнадцать. Кажется, тётя говорила что-то ещё… О том, что она и мама и без того долго медлили. Что выйти замуж за юношу из семьи их круга — первостепенная обязанность Крисании. Что Филипп Вуд поможет ей заниматься благотворительностью и привлекать новых сторонников в их круг. Наверное, это слово «сторонники» вывело Крисанию из транса, в котором та находилась. Заставило оторвать взгляд от тётиного крючковатого носа, который будто навис над Крисанией и стремился придавить её к земле. — Филипп… он не поможет… он… я уверена… поддерживает идеалы Сама-Знаешь-Кого, — выдохнула Крисания, чувствуя, как отчаянно бьётся сердце. Тётя махнула рукой: — Весь этот глупый культ скоро распадётся. А если они и натворят бед, то все их злодеяния лишь обратят волшебников к Богу. И такой мальчик, как Филипп Вуд, сын достойных родителей, не может всерьёз подчиняться нелепому фанатику. Он будет тебе хорошим мужем, а ты проследишь, чтобы он полностью принял нашу веру. Слова тёти походили на ледяные иглы, впивающиеся в кожу. Крисания не могла их вытащить. Не могла обратить водой, чтобы они утекли прочь, испарились. Она сказала глухо: — Но я… я хочу стать целителем. Это угодное Паладайну дело… я знаю… Тётя Тереза явно начинала злиться. Она поджала губы: — Крисания, Нотты не служат никому, кроме самого Бога. Понимаешь? Крисания не стала напоминать тёте, что по отцу она Таринская, что Нотт — это девичья фамилия её матери и самой тёти. К тому же тётя сказала вдруг: — Ты должна оставить подобные глупости. Я не против того, чтобы ты покупала книги по целительству — изучай на досуге. Но не более того. «Она знает о книгах? Как? Значит…» — И ещё кое-что, — вдруг сменила тему тётя, явно считая обсуждение судьбы Крисании оконченным. «Если я закричу, что не хочу выходить замуж за Вуда, она… что она сделает? Но разве… разве можно так? Ведь это тётя. Она желает мне лучшего. Она… проводник между мной и Паладайном и знает его волю. Как я могу…» Но от одной мысли о том, что Филипп Вуд может стать её мужем, становилось невыносимо плохо: что-то кислое поднималось к горлу и всё тело становилось холодным, ватным, чужим. Вдруг вспомнился яростный крик Гринграсс во время дуэли: «Вуд на такую трусиху никогда не обратит внимания! Как тебя вообще на Гриффиндор взяли?!» Значит, она уже знала тогда? То есть Вуду всё было известно… как давно? «Может… может, удастся расстроить помолвку с его помощью? Но… тогда я ослушаюсь тётю. И…» Внимание Крисании к тому, что сейчас говорила тётя, привлекла фамилия, которую она никак не ожидала услышать в этот момент. — …и как Дамблдор посмел взять Маджере в Хогвартс после всего, что он сделал?! — Сделал? — эхом отозвалась Таринская. Ей казалось — она плывёт в густом белом мареве. Фамилия профессора стала чем-то вроде якоря, возможностью сделать вдох. — Разве ты не знаешь? Та трагедия с наследником Макмилланов. Роберт был таким талантливым юношей… — тётя вздохнула и коснулась своего медальона, который, в отличие Крисании, не прятала под одеждой. — Не знаю, — тихо призналась Крисания, силясь что-то вспомнить. Фамилия Макмиллан, кажется, упоминалась в доме, но всё было столь смутно… Странно, но неосведомлённость Крисании не вызвала у тёти Терезы недовольства. Скорее — наоборот. Тётя охотно заговорила и не жалела красок для того, чтобы описать произошедшую трагедию. У Крисании возникло ощущение, будто тётя много размышляла об этой истории и, возможно, не раз обсуждала её с другими служительницами Паладайна. Но вот то, что тётя поведала… показалось Таринской очень странным. По словам тёти, Роберт — сын Артура и Ванессы Макмилланов — был умнейшим юношей с выдающимися магическими способностями. Из-за невероятной одарённости сразу после школы его взяли в спецотдел аврората, занимающийся обезвреживанием тёмных артефактов («Он прекрасно справлялся с работой! Очень радовал родителей! А ведь бедная Ванесса так болела, я и другие сёстры нашей веры приходили, чтобы говорить с ней… Но сейчас не об этом. Тогдашний начальник спецотдела — выскочка Маджере — очень завидовал Роберту. И неудивительно…»). Из рассказа тёти выходило, что Маджере специально устроил взрыв в лаборатории, надеясь подставить Роберта, однако не рассчитал последствия. В результате и сам юный Макмиллан, и ещё «трое или четверо» человек погибли. — Маджере оказался в больнице. По неизвестной причине Паладайн сохранил ему жизнь, — сказала тётя, поджав губы. Она ещё несколько раз витиевато возмутилась, а потом произнесла тем же напряжённым тоном: — И тут я узнаю, что этот убийца принят в Хогвартс! Не понимаю, как Дамблдору пришло в голову нанять такого… такого ужасного человека! Он избежал казни лишь благодаря Ванессе! У Крисании гудела голова, а тело она уже давно не чувствовала. Таринская знала, что должна верить тёте, но её слова о профессоре… Приписываемая ему низкая зависть. Чудовищный и полный безумного риска план. «И Ванесса… Ванесса — мать Роберта… и она встала на сторону профессора?» Крисания не задала вопрос, но, видимо, тётя поняла, о чём она думала. — Когда случилась трагедия, Ванесса была уже очень близка к истинному Богу, почти вошла в его царство… она явила нам чудо всепрощения: просила мужа не доводить дело до суда. Вроде бы даже навестила Маджере в больнице, хотя это потребовало от неё много сил… Странно… в голосе тёти не слышалось одобрения или восхищения таким богоугодным поступком. «Может, тётя Тереза была очень привязана к Роберту? Правда, никак не могу его вспомнить…» — Конечно, Артур позаботился о том, чтобы Маджере не смог получить работу, на которой он бы вновь проявил свой чудовищный характер. Я говорила с ним недавно: он твёрдо решил уважать волю Ванессы по поводу суда, но в остальном… — Ванесса ведь умерла? — решилась задать вопрос Крисания. Тётя кивнула, добавив, что миссис Макмиллан пережила сына меньше, чем на год. — Не могу поверить, что Дамблдор… — тётя разочарованно покачала головой, затем, подавшись вперёд, взяла Крисанию за руку — сжала запястье. — Ты должна рассказать мне всё, Крисания. Наверняка Маджере уже начал преследовать выдающихся учеников из чистокровных семей. Мы обязаны предотвратить трагедию…» Спицы дрогнули в руках Крисании. Каждый раз, когда она думала о собственном ответе тёте, то ощущала смятение. Тётя Тереза была мудрой и достойной женщиной, почти святой! И даже если её постигло заблуждение, следовало сообщить ей об этом более деликатно. Но там, в кабинете, Крисания не смогла сдержаться. Выдохнула отрывисто: «Нет… всё совсем не так! Профессор Маджере… спас мне жизнь! И он вовсе никого не преследует… Он хорошо преподаёт». Тогда тётя смотрела на неё с изумлением и даже… с разочарованием. Крисания сбивчиво, мысленно ругая себя за такую неуклюжесть мысли, рассказала о дуэли, о заклинании Гринграсс, о том, как мастерски её защитил профессор. Сейчас, осматривая вывязанный ряд петель, Крисания признавалась себе: она слишком торопилась доказать тёте свою правоту, не проявила должного уважения. А ещё… Крисания намеренно промолчала о том, что решила подарить профессору подарок в знак благодарности. «Это было грешно с моей стороны, — вздохнула Крисания, поглаживая петли. — Но я просто…» «Просто» не желало обозначаться, разворачиваться, обрастать аргументами. Крисания не в первый раз подходила к нему и постоянно сдавалась. Она уже пообещала самой себе продлить очистительные дни в этом месяце — стоило довести их количество хотя бы до десяти. «Но сначала я свяжу шарф, а то ведь будет слабость, не смогу трудиться так усердно…» Тётя тогда несколько раз уточнила у Крисании, правда ли чары Гринграсс были такими пугающими — и Крисания подтвердила, мысленно поклявшись всё же расспросить профессора, а то его слова на этот счёт казались не слишком определёнными. Наконец Тереза сказала неохотно: «Что же… если он решил встать на путь исправления, то пусть Бог поможет ему. Однако… приглядись к нему, Крисания. Возможно, он что-то задумал». Петля. Ещё петля. И ещё. Кто знал, что вязание шарфа по-магловски окажется таким приятным делом? Что благодаря этой монотонной, но в то же время творческой работе Крисания глубоко погрузится в столь важный разговор с тётей? Разложит его на составляющие, обдумает каждое предложение… Крисания двигалась от наименее значимого к самому важному. Так, было совершенно очевидно, что, вопреки всем уверениям, тётя следила за покупками Крисании. Тётя знала о книгах по целительству. Да и тот вопрос о здоровье… Крисании не хотелось думать так, но всё же… «Похоже, что тётя узнала о моём заказе в "Слизне и Джиггере". Возможно ли это… так сразу… И зачем ей? Она ведь всегда говорила, что не интересуется моими тратами, что доверяет мне… Может, ей кто-то донёс по ошибке?» Мысль горчила на языке, но Крисания снова и снова проглатывала её. Подумаешь — деньги. Неважно… верно? «Но вот тётин рассказ о профессоре Маджере… Я ничего толком о нём не знаю, и всё же эта история кажется полной домыслов и наветов. И столько смертей, больница… Сколько действительно было жертв? Что там случилось на самом деле? И странно, что эта история не дошла до меня раньше. Тётя считала меня слишком маленькой, чтобы рассказывать о таком? Видимо, да... Я ведь тогда была несовершеннолетней... Ох, всё же жаль, что в наш дом не доставляют газеты. Хотя журналисты ведь обычно лгут. Так говорит тётя, и кажется, её саму кто-то ввёл в заблуждение относительно случившегося. Она, наверное, поверила отцу Роберта, приняла его сторону, потому что и сама любила юношу, поверила в злодейство... Но... но, может, там произошёл несчастный случай... А кашель профессора — последствие той аварии?.. Способен ли профессор на такую зависть и злобу, о которой говорила тётя? Он ведь… спасал людей в прошлом… Он стал работать в аврорате, значит, в глубине души он добрый, просто… сейчас он сломлен случившимся. Верно? Он наверняка скорбит о своих подчинённых... » Крисания утопала в мыслях о профессоре Маджере — попытках проанализировать его поведение, понять сложный характер. Она мысленно рисовала потрет профессора вновь и вновь, не жалея самых светлых красок. Лучше это, чем мысли о замужестве, о Филиппе Вуде. Когда-нибудь Крисании придётся поговорить с Вудом, узнать его мнение относительно их возможной свадьбы… Но пока… пока Таринская старалась не пересекаться с ним — в конце концов, она была очень занята: вязала шарф для профессора. Чудесный. Очень нужный профессору шарф.

III

То, что профессор Маджере заболел, лишь укрепило желание Крисании подарить ему шарф. Более того — она постаралась поторопиться, ведь изделие могло уже сейчас согреть его. С каждой вывязанной петлёй Крисания всё сильнее убеждалась в невиновности профессора. Это было не холодное заключение разума, а горячая уверенность сердца. Ей казалось: сам Паладайн вложил эту уверенность в её душу. А тётя… тётя просто слишком любила бедного Роберта, поэтому не смогла правильно воспринять божий знак. Кощунственные мысли. И всё же… Прижимая перевязанную лентой коробку с шарфом к груди, Крисания спешила в подземелье. Профессор Маджере болел уже около двух недель — ЗОТИ пока никто не вёл, а в дуэльном клубе пару Флитвику составляла Макгонагалл, — никто точно не знал, что с ним. Да и, кажется, никто из учеников особо не интересовался этим вопросом. Каждый жил своей жизнью, и только Крисания периодически размышляла: «Обострился тот недуг, из-за которого он обычно кашляет? Может, во время трагедии в лаборатории в него попало особо тёмное заклинание, и порой чары дают о себе знать?» Сырость поползла по коже, как только Крисания достигла цели — стала осторожно идти по едва освещённому подземелью, пытаясь увидеть хоть что-то, похожее на дверь. Помнится, однажды тётя и мама, в разные годы окончившие Слизерин, упоминали, что вход в гостиную змеиного факультета лежит через стену, но Крисании-то нужно было не туда… «Или в подземелье так — со всеми помещениями? Необходимо проверить все стены магией?» Местоположение спальни профессора Крисания узнала по счастливой случайности: на прошлом занятии дуэльного клуба Макгонагалл и Флитвик разговаривали неподалёку от неё — Таринская оттачивала защитные заклятия в паре с Лили, — и Макгонагалл среди прочего сказала: «Маджере совсем пропал в своём подземелье». И вот буквально вчера Крисании удалось подойти к самому приятному из всех слизеринцев — Регулусу — и спросить, не видел ли он профессора Маджере вблизи их факультетской гостиной; она предполагала, что все жилые комнаты в подземелье должны были располагаться рядом. Регулус, явно не ожидавший такого вопроса и, возможно, удивлённый её просьбой «помочь и никому ничего не говорить», сначала смотрел на неё недоумённо. Затем прокашлялся, запустил руку в курчавые волосы и сказал: «— Да, знаешь, если подумать… он, наверное, живёт в комнатах рядом со Слизнортом. Я пару раз замечал его в той стороне. Ну то есть… что бы он ещё делал у нашей гостиной? — Хорошо, спасибо, — улыбнулась Крисания, а потом спросила участливо, как уже давно собиралась. — Ты сам… у тебя всё в порядке? Может, нужно… Регулус кивнул, уловив ещё несказанное: — Если я захочу поговорить о чём-то… найду тебя. На мгновение в светлых глазах Регулуса промелькнула тень боли — чего-то горького, терзающего, неизбывного. Но потом он прикрыл веки, точно спрятался за занавесом. И когда Регулус снова взглянул на Крисанию, то от того страдания не осталось ничего. Он снова был идеальным наследником идеального семейства Блэк — ни соринки на мантии, ни следа истинного чувства в лице. Разве что кудри — слишком непослушные. И всё-таки, даже вернувшись в это безупречно-холодное состояние, Регулус спросил искренне: — Крисания… профессор Маджере… создаёт проблемы? Под этим «создаёт проблемы» очень удобно могло скрываться всё, что угодно. Но Крисания, конечно же, поспешила заверить: — Нет. Разумеется, нет. Регулус не стал настаивать на ответе, лезть Крисании в душу, и она была благодарна ему за понимание». Таринская припомнила этот разговор сейчас, размышляя о том, что, возможно, следовало уточнить, где именно находится спальня профессора Слизнорта, и рядом с ней искать комнату профессора Маджере. Она уже собралась прибегнуть к магии — хотя не была уверена в том, что чары тут помогут, — когда, в очередной раз проведя по стене, нащупала ручку — довольно большую круглую и невидимую. Обхватив свою находку, Крисания потянула за неё, затем постучала, искренне надеясь, что дверь откроет не Слизнорт. «И если… если это правильная дверь, то я… я ведь не разбужу профессора Маджере. Правда?» Что-то холодное, безжалостное, затаившееся то ли в самом дальнем закутке разума, то ли прямо в сердце, нашёптывало Крисании: «Твоя затея ужасна. Помнишь, каким уставшим и раздражённым профессор был тогда в кабинете? А теперь ты решила потревожить его болеющего! Вломиться к нему в спальню с очередным нелепым подарком! Это и наглость, и глупость… Это недостойно твоей фамилии!» Крисания поёжилась — на мгновение показалось, что с ней говорит тётя Тереза. Нет уж, тёте точно нельзя знать про её визит сюда. «И я накажу себя за скрытность. Я…» — Мистер Слизнорт, я уже говорил, что не приду к вам пить горячее вино с травами, — недовольно заявил профессор Маджере, резко открыв дверь. Затем он издал неопределённый звук, явно удивившись тому, что перед ним не Слизнорт. Он слегка подался вперёд, вглядываясь. Впрочем, Крисания всё равно не могла толком разглядеть его лицо — свет в подземелье был очень тусклым и неприятно резал глаза. Кажется, профессор поджал губы и смерил Крисанию ледяным взглядом… А затем скрестил руки на груди, и во всей его позе появилось что-то угрожающе-закрытое. Крисания прикусила губу от волнения. Сейчас или никогда. — Здравствуйте, профессор. Простите за беспокойство. Я знаю, что вы болеете… я просто… просто подумала над вашими словами о подарке и поняла, в чём именно была не права. Вы… преподали мне хороший урок. Вот это я… сделала для вас. Примите, пожалуйста. Крисания смотрела на подбородок профессора, на его шею, так нуждающуюся в её шарфе. Произносила отрепетированные фразы, но всё равно слегка путалась, потому что одно дело — выстраивать мысленно слова, пока вяжешь шарф, и совсем другое — высказать всё профессору, открыть сердце. — Ничего не нужно, мисс Таринская, — ответил профессор сдержанно, не протянув руку за коробкой. — Забудьте уже. Его тон не оставлял сомнений: он хотел, чтобы она ушла. Это был провал. Окончательный. Ужасный. «Ну… он хотя бы не смеётся и не кричит». Но мысль о том, что она зря вязала шарф, зря украшала его серебристой бахромой и накладывала мягкие согревающие чары, ужалила больно, нестерпимо. Крисании хотелось доказать ему: она не какая-то ленивая девчонка, которая способна только тратить семейные деньги. И решительным жестом, Крисания положила коробку на пол — к ногам профессора, а затем сказала: — Выздоравливайте. Всё же попыталась посмотреть ему в глаза… Ничего не разглядела и не поняла. Осколки льда, а не глаза. — До свидания, профессор. Произнесла твёрдо, но вроде бы не холодно… И направилась прочь, не оборачиваясь, хотя больше всего на свете хотела узнать: поднял ли он коробку. «Нет, нет. Я не стану смотреть. Точно не стану!» И сдержала обещание.