Глава пятая. Испытание

I

Рейстлин бросил короткий взгляд на коробку, которую Таринская положила к его ногам. Довольно объёмная, аккуратно перевязанная тёмной лентой. Эстетично — ничего не скажешь. «Вот это я… сделала для вас». Зачем? Да и что она могла сделать? Купила очередную ерунду в какой-нибудь лавке и сама упаковала? Рейстлин потёр переносицу и закрыл дверь, оставив за порогом и этот неуместный подарок, и царапающее ощущение собственной неправоты. Он чувствовал себя практически выздоровевшим — правда, в сон всё равно клонило: сегодняшний день для Маджере начался в пять утра и никак не хотел заканчиваться. Пока Таринская не нарушила его покой, Рейстлин читал труд Далима Блэка об артефактах, найденных при раскопках древнего магического города Охай. Гадина, поселившаяся в голове Рейстлина, при любой удобной возможности твердила о том, что он должен перенестись в другой — её — мир да ещё и спуститься в бездну («Абсолютное безумие! Кто вообще захочет спускаться в бездну?!»). И хотя Маджере вовсе не собирался выполнять требования паразитки, столько забравшей у него, он почти не сомневался в том, что ключ к разгадке, к снятию проклятия, должен храниться в ином мире. А про Охай ходили слухи, будто этот город когда-то был вырван чарами из другой реальности… «Конечно, наш мир не единственный… Что тут удивительного?» — говорил когда-то Айгер. В то время Маджере не знал, насколько важными для него окажутся эти слова учителя… Отойдя от двери, Рейстлин присел на кровать и снова взял в руки книгу Блэка. Перевернув страницу, остановился на перечне артефактов с подробным указанием их свойств. Он скользил по списку взглядом, невольно вспоминая свою прошлую жизнь — того Рейстлина Маджере, который достиг первого карьерного успеха и горделиво мечтал занять пост министра магии. Времени прошло не так много, но Рейстлину казалось, что минула вечность. «Я был самовлюблённым мальчишкой… Увлёкся красивыми картинками, которые сам же и нарисовал. Что бы я вообще делал, став министром? Без конца копался в бумагах, встречался с людьми, вызывающими у меня лишь скуку и отвращение? А сейчас… готовил бы Британию к войне с Волдемортом? Кхм… вот это довольно интересно. Можно было бы использовать…» Задумавшись, Рейстлин прикрыл глаза. Судя по прочитанному в газетах, нынешний министр магии Гарольд Минчем собирался биться с Волдемортом и его прихвостнями жёстко, бескомпромиссно — увеличивал количество дементоров и пытался привлекать их не только для охраны Азкабана; расширял полномочия авроров и пополнял их ряды — правда, издания, не льстящие Минчему, отмечали, что профессиональные навыки этих новых сотрудников оставляли желать лучшего, к тому же всё больше становилось случаев, когда в пособничестве Пожирателям обвиняли волшебников, не угодивших кому-то из авроров или чиновников. «Даже странно, что Макмиллан до сих пор не объявил меня скрытым Пожирателем… или это слишком большая честь для маглорождённого?» Вязкие, отравленные мысли перетекали одна в другую. А веки никак не желали подниматься… Да и надо ли? Неотложных дел не было, зато на завтра силы могли пригодиться. К тому же в понедельник Рейстлин решил вернуться к работе, о чём предупредил Дамблдора. «И директор мне до сих пор не ответил… Очень любезно!» «Любезно». Собственная ирония показалась вдруг неудобоваримой. Разум, против воли Рейстлина, проиграл недавнюю сцену: хрупкая девушка, в ученической форме, — бордовый с золотом галстук завязан так туго, что сложно понять, как ей вообще удаётся дышать, — протягивает ему коробку. И несмотря на безупречную осанку, на явно усвоенную с детства манеру держаться достойно, в ней нет ни капли надменности, ни тени презрения. Лишь искренность, от которой нестерпимо хочется отвернуться. Нет. Глупости. Взбредёт же такое в голову… Но на грани сна и яви Рейстлин снова, с пугающей ясностью, увидел эти серо-голубые глаза, полные горечи и обиды. …Сон принёс совсем другие видения. Рейстлин, как и во многие ночи до этого, оказался в лаборатории аврората. Всё те же длинные полки по стенам. Всё тот же приятный для глаз свет… Маджере, одетый в чёрную рабочую мантию с форменным золотисто-фиолетовым значком на груди, проводил диагностику механических часов. Их нашли рядом с трупами маглорождённого волшебника Оливера Бафта и его бывшей невесты Сандры Хексон, не имевшей магических способностей. От часов — казалось бы, таких простых, на потёртом ремешке — несло странной, незавершённой, но очень тёмной магией… Вполне вероятно, что именно они послужили причиной гибели людей. Или же… тут всё ещё интереснее. Таинственный ритуал? После расширенной диагностики часов надо будет связаться с патологоанатомами — Арджент наверняка уже выяснил что-то стоящее внимания. — Может, вам нужна помощь? — раздался за плечом голос Софи. Рейстлин нахмурился, не отрывая взгляда от часов — стекло было надтреснуто, но стрелки продолжали двигаться. Виски вдруг заломило. Что… что здесь делает Софи? Он ведь нанял её, когда сам стал руководителем спецотдела, а дело о часах ему доверили почти в самом начале работы в аврорате… Он повернулся к подчинённой медленно, ощущая, что не должен выпускать из поля зрения лежащие на столе часы. Крик не прозвучал в тишине лаборатории, однако холод охватил Рейстлина — лицо Софи казалось вывернутым наизнанку, лишённым человеческих черт. Остатки волос торчали клочьями, голова слегка тряслась. — Что это у вас? — спросил появившийся из ниоткуда неугомонный Роберт. Рейстлин не ответил. Он уже понял: это сон. Очередной кошмар. И наверняка Роберт тоже будет обезображен, как на тех колдографиях с места трагедии, случившейся в лаборатории. Маджере смотрел их в больнице. Помнил… «Надо проснуться», — приказал себе Рейстлин, сжимая в руке волшебную палочку и зная, что она тоже — лишь иллюзия. Он скрипнул зубами, ожидая услышать ненавистный голос. «Кошмар — её рук дело? Мне не хватило порции зелья?» Но незваная гостья, жившая в его голове, молчала. Только миражи его бывших сотрудников — изуродованный огнём Яков теперь тоже был здесь — продолжали задавать Рейстлину вопросы, окружать его кольцом, вжимая в стол. Они хотели забрать себе часы? Или… «О чём я думаю? Проснуться! Надо проснуться!» — За что? Я… я хочу жить… — взмолился кто-то на немецком. Давно Маджере не слышал этого языка. Да и сам голос — тонкий, полузабытый. Рейстлин до боли прикусил губу. И наяву тоже? Или только во сне? — Нет. Не надо! Нет! Мне обещали… — продолжал молить голос. Пришлось встретиться взглядом с просившим — молодым светловолосым мужчиной, в лице которого было что-то нестерпимо жалкое. Он теперь тоже стоял перед Маджере, тянул к нему руки — то ли хотел отомстить за себя, то ли надеялся разжалобить. Верил, что Рейстлин отступит. Хотя бы в этот раз. …Маджере проснулся с бешено колотящимся сердцем, ещё толком ничего не соображая, взглянул на свои пальцы. Ну конечно — противно жёлтые! «Уже очнулся? Кошмары замучили?.. Бедняжка... А рядом со мной у тебя всегда будут хорошие сны, маленький Рейстлин», — хохотнула гадина в его голове. Рейстлин ударил кулаком по кровати. Поморщился, ощутив во рту привкус крови… Всё-таки прикусил губу во сне — да ещё так сильно… Наверное, не будь его сон подвластен чужой силе, сразу бы очнулся от боли. «Она давно не добиралась до воспоминания о том немце… Проклятье!» Маджере потянулся к зелью, стоявшему на тумбочке. Судя по наблюдениям, противница постепенно училась преодолевать его защиту. Рейстлин слабо понимал, как именно это возможно — магия, которой обладала та, что называла себя Тёмной богиней, была очень сильной, сложной. И окклюменция от неё не помогала. Он пытался, ещё в начале... Да, пугающая колдовская мощь. При других обстоятельствах Рейстлин бы с удовольствием исследовал такую силу и приручил её. «Но поверить её обещаниям, согласиться принять силу — наверняка, жалкие крупицы — из её рук, превратившись в раба…», — Рейстлин скривился, проглотив зелье, сдобренное каплями его крови. Возможно, позже, когда он отыщет способ снять проклятье, то поймёт, как отомстить гадине. Убить её и забрать силу. Правда, может оказаться, что её смерть — обязательное условие для его освобождения от колдовского недуга… «И нужно будет сразиться с ней, чтобы вернуться к себе прежнему? Да уж, — он иронично хмыкнул, пытаясь нарисовать в воображении эпическое сражение. — Только в бездну бы спускаться не хотелось… Это ведь наверняка что-то вроде Ада». Маджере передёрнул плечами, вспоминая сцены из «Божественной комедии», представляя вмёрзшую в лёд Такх… Нет. Без имени. Иногда Рейстлин позволял себе поразмыслить о той великой силе, которую предлагала ему противница. Эта магия должна быть совершенно особенной: то, что она делала с людьми через артефакты, вызывало ужас… и — Маджере не мог этого не признать — интерес. Если бы Рейстлин заполучил такую силу, то оказался бы на совершенно ином уровне могущества. Айгер. Дамблдор. Волдеморт… все они и прочие известные Рейстлину выдающиеся волшебники были бы пылью под его ногами. Приятная перспектива. Но уж больно иллюзорная… «Мечты о министерском кресле были куда более реалистичными», — осадил самого себя Маджере, прогоняя прочь миражи: себя, освобождённого от проклятья, владеющего непомерной силой… и свою противницу — то ли драконицу, то ли женщину, замолчавшую навек, убитую, но перед смертью испытавшую заслуженные мучения. Он потёр виски — голова сильно болела — и, встав с кровати, посмотрел на стол, стоявший у магического, всегда зашторенного окна. Кое-что привлекло внимание Маджере, заставило отступить и тёмные мечты, и кошмарный сон. Коробка с синей лентой. «Кто её сюда принёс?» Ответ пришёл мгновенно — наверняка, эльфы постарались. Они ведь доставляли Маджере еду, вот, видимо, решили, что Рейстлин не видел подарок под дверью и заботливо положили его на стол. Да… ужин — добрый кусок говядины с овощами и сливовый пирог на отдельной тарелке — был рядом с коробкой. И ещё там лежал листок бумаги… «От Дамблдора?» Маджере подцепил длинными пальцами небольшую записку, гласившую: «Мистер Маджере! Приятно прочитать, что вы здоровы. Хотя, если бы вы приняли помощь милой Помоны, то пришли бы в себя гораздо быстрее. Подумайте об этом в следующий раз. И заходите ко мне на чай. P.S. Помните старую добрую хогвартскую традицию Хэллоуинских фестивалей? Поразмыслите, чем удивить студентов в своей палатке. P.P.S. Надеюсь, вы предложите что-то интереснее борьбы с боггартом, хотя слишком увлекаться не стоит. Подошло бы что-нибудь практичное, если вы понимаете, о чём я». — Ну конечно… фестиваль! Рейстлин выругался, бросив записку на стол. Глупый праздник для глупых школьников. Может, стоит уволиться? Но что тогда — опять изготавливать смертоносные вещицы, предназначенные для зажившихся на этом свете тётушек и прочих неугодных его клиентам людей? «Или принять то предложение из Москвы? Но их требования…» Рейстлин поморщился, вспомнив гору бессмысленных справок, которые необходимо было предоставить, чтобы получить место с крайне скромным жалованием в московском аналоге аврората. Нет уж. Лучше придумать, чем напугать учеников на фестивале, — это хотя бы отдалённо кажется забавным. Маджере отпил глоток из чашки с чаем, которую среди прочего принесли эльфы. Потом вилкой подхватил ломтик помидора и сосредоточенно прожевал его, хотя, как всегда, толком не хотел есть. Аппетит был чем-то из другой жизни. «Но мясо надо съесть — говядина полезна». Ладно… потом. Взгляд Рейстлина всё возвращался к коробке. Он знал: надо выкинуть её, не распаковывая. Там точно лежит какая-нибудь ерунда, которая лишь вызовет у него раздражение. «Разве мне нечем заняться? Я…» «Вы… преподали мне хороший урок. Вот это я… сделала для вас». «Что именно она имела в виду? Разве такая избалованная девчонка может понять что-то?» Рейстлин всегда знал: лучший способ выяснить истину — провести эксперимент, исследовать. А в данном случае так просто было получить ответ… И почти не сомневаясь в том, что его теория подтвердится — в коробке окажется нелепая покупная вещица, — Маджере развязал ленту, вскрыл упаковку. Быстрее, чем следовало бесстрастному экспериментатору. Он чуть сдвинул брови к переносице, увидев в коробке что-то вязанное. Шарф. «Купила… шарф?» — Рейстлин достал вещь из коробки, внимательно осмотрел тёмно-синее вязанное полотно. Шерсть была приятной наощупь, а петли — крупными, но не идеально ровными. Серебряная бахрома заставила губы Маджере изогнуться в лёгком подобии улыбки. «Мама всегда украшала шарфы бахромой. Так любила…» Пришлось моргнуть, чтобы видение — только что завершённый шарф в тёплых материнских руках — растаяло. Здесь всё не так. Маджере нахмурился, когда не обнаружил ярлыка на шарфе. «Срезала, выдавая изделие за своё? Но… почему петли слегка отличаются в некоторых строчках? Разве вязальные чары такое допускают?» Сам Рейстлин не применял вязальные чары ни разу после того, как овладел ими в общем курсе хогвартской программы. И формулу уже подзабыл — за ненадобностью. «И всё-таки… Странно…» Он буравил шарф колдовским взглядом и находил лишь мягкие, мастерски наложенные согревающие чары. Они оплетали шарф мерным розоватым свечением. Больше же не было ничего. «Его связали вручную?! Таринская…» Идея о том, что наследница чистокровной семьи может взять в руки спицы и связать шарф казалась Маджере абсолютно безумной. Да и так стараться ради него — чужого человека… Он и правда спас её от очень тёмной магии, но действовал интуитивно и, очевидно, сделал бы это для любого ученика, оказавшегося на её месте. Вряд ли Таринская не понимает такую простую истину. Маджере поспешно отвёл взгляд от шарфа, который уже почти истлел… Пришлось потрогать мягкое полотно ещё раз, чтобы убедиться — глаза снова обманывают, с шарфом всё в порядке. «Наверное, она купила его у кого-то из маглорождённых и зачаровала. Что же — неплохая работа!» И удовольствовавшись таким объяснением, Рейстлин оставил шарф на краю стола, а сам взял в руки тарелку с остывшей едой, сел на стул и, не утруждая себя разогреванием, стал методично резать мясо на маленькие кусочки, жевать и проглатывать.

***

Ледяные тугие струи дождя обрушились на Рейстлина, как только он перенёсся на Солнечную улицу магического Парижа. Маджере рвано хохотнул, оценив абсурдность ситуации, и поспешил подняться по ступеням — к лавке с претенциозным названием «Наивысшая магия». Он не удивился, увидев, что дверь закрыта, а окна зашторены. Что-то хрустнуло под ботинком, и глянув себе под ноги, Маджере заметил на пороге мелкий мусор — фантики от конфет, кажется, ореховые скорлупки… Все эти лакомства наверняка были куплены в соседних торговых точках: на Солнечной улице находилось много кондитерских. На самом деле, странно, что лавка с дурной репутацией, приторговывающая сомнительными вещицами, расположилась здесь… Или когда-то у «Наивысшей магии» были подходящие ей мрачные соседи, а улица Солнечная звалась Дождливой? Прямо сейчас, когда её бесцеремонно топила льющаяся с тёмного небосвода вода, такое наименование было бы в самый раз. «Интересно, внутри я найду труп этого Лавуа?» — меланхолично подумал Рейстлин, морщась от прикосновения намокших волос к собственным щекам и доставая из кармана мантии предварительно зачарованную булавку. Небольшой артефакт помогал взломать защитные чары практически любой сложности — поглощал колдовскую силу, впитывая её в себя и сохраняя до того времени, когда она могла понадобиться Маджере. Рейстлин осторожно ввёл остриё булавки в замочную скважину. Раздался характерный щелчок, запахло серой — магия сработала. Оглянувшись и держа наготове волшебную палочку, Маджере проскользнул в лавку. Он написал её владельцу — Пьеру Лавуа, — как только выяснил у Гринграссов, в какой именно лавке в Париже те купили листы с тёмными заклинаниями, с большой долей вероятности принадлежащими другому миру. Разумеется, в письме Маджере представился заинтересованным покупателем. Однако Лавуа упорно не отвечал, и стало очевидно, что нужно посетить его лавку лично. Визит пришлось отложить из-за болезни, но теперь, когда Рейстлин чувствовал себя вполне сносно и у него оставался последний выходной перед рабочим понедельником, смысла тянуть не было. Да он и не желал этого. Маджере запрещал себе надеяться, но в глубине души всё же хотел верить в то, что перемещение во Францию окажется небесполезным. Поэтому сегодня после обеда он достал одну из трёх не отслеживаемых заготовок для портключей, оставшихся у него со времён работы в аврорате, и, применив чары, переместился к лавке Лавуа. Пуговица, которой ещё предстояло вернуть Маджере в Хогвартс, теперь лежала в кармане мантии — рядом с зачарованной булавкой. Да, Рейстлин всё хорошо продумал, вот только самого Лавуа действительно не было в лавке — ни в живом виде, ни в мёртвом. «Сбежал?» Насколько Маджере мог судить по газетным заметкам, Волдеморт в основном искал сторонников в Британии, однако странно было бы, если бы он ограничился одной страной. Интересно, Пьер Лавуа почувствовал опасность и вовремя скрылся? Или же его забрали Пожиратели? «А, может, тут что-то куда более простое…» Маджере взмахнул волшебной палочкой, высушив свои волосы и мантию. На мгновение ему показалось, что дождь смысл с него наведённую маскировку, явил миру гадкую жёлтую кожу, жуткие глаза, старческие седые волосы… Но нет. Такого, разумеется, быть не могло. И в свете собственного «Люмоса» Рейстлин видел, что его длинные пальцы остались обычными. «Хватит отвлекаться», — одёрнул себя Маджере, проходя по лавке. Она была небольшой — с выставочным залом, где в запылившихся витринах в основном хранились безделицы, пусть и довольно жуткие на вид. Так, Рейстлин заметил кубок, выточенный из человеческой кости, изукрашенный знаками. Столько узоров — волн, кругов, перекошенных крестов, — неискушённый в тёмных искусствах маг мог бы посчитать, что кубок хранит в себе великую мощь. Но Маджере не чувствовал никаких следов чёрных чар. Или вот этот кинжал с роскошной рукоятью, инструктированной рубинами. Безмерно дорого. И бесполезно. «Наверняка всё самое интересное лавочник хранил не на витрине». Маджере без труда зашёл в комнату, дверь в которую была скрыта тёмно-фиолетовой шторой, пропахшей табаком. Заметил на столе груду счетов, но вот магическое проникновение в ящики показало, что в лавке не осталось ни одного су. Кажется, Лавуа всё же сам бросил своё дело. Либо его ещё и ограбили… Рейстлин потёр переносицу. Нужно было выяснить, есть ли в лавке что-то дельное. Привычно доверившись чарам, Маджере произнёс, выписав палочкой идеальный полукруг: — Ревело Ноктюрн! Мощное поисковое заклятье, направленное на выявление тёмно-магических предметов, тут же окутало лавку чёрной дымкой. А затем, как и полагалось, этот искусственный мрак, затопивший и без того затемнённое помещение, стал рассеиваться, но лишь в некоторых местах. Засветились отдельные вещицы — те, которые обладали нужным потенциалом. Маджере оставил чары на таком уровне и начал своё исследование. Вещиц оказалось совсем мало. Рейстлин легко оценил их. «Кружка, усиливающая яды. Браслет, наводящий на жертву галлюцинации. Ерунда… Всё — ерунда. А вот это зачем…» — Маджере с помощью магии левитировал на уровень глаз старый чёрно-золотой веер с изображением лениво потягивающихся кошек. Переместив веер на стол, Рейстлин отточенным за годы работы в аврорате жестом провёл поверхностную диагностику. Пробормотал: — Кажется… веер, питающийся плотью? Редкая магия, но это скорее — для музейных работников. Если они, конечно, смогут его приручить. Он читал о таких мрачных «забавах», бывших в ходу в прошлом веке, но до этого сталкивался с подобным лишь пару раз. Один из них — ещё во время обучения у Айгера. Выкинув из головы мысли об учителе, Маджере сосредоточился на поисках. Вот только книги, страницы из которой купили двойняшки Гринграсс, в лавке не обнаружилось. А ведь пропустить её Рейстлин никак не мог — издание явно сочилось тёмной магией. «Возможно, Лавуа, как дикарь, разодрал ценный том и продавал отдельные листы…» Рейстлин скрипнул зубами. Поисковые чары ослабли, дрогнули — мрак начал рассеиваться. Впрочем, Маджере это уже не волновало. Осталась лишь одна светящаяся точка, которой он не уделил внимание — подманив по воздуху предмет, Рейстлин застыл на мгновение. Перед ним оказался медальон из жёлтого золота, на крышке которого неизвестный мастер изобразил дракона в профиль — рубиновый глаз будто смотрел за Маджере, наблюдал… Рейстлин магией опустил медальон на стол — недалеко от веера, и долго изучал загадочное украшение проклятым взглядом. Тёмная магия пропитала медальон насквозь… и что-то ещё было в нём — притягательное и жуткое. «Тот же дракон, что и на монете, из-за которой случилась трагедия. Получается, медальон хранит в себе магию Такхизис? Или тут что-то другое?» По-прежнему не касаясь медальона пальцами, Маджере положил его в шкатулку, которую принёс с собой в уменьшенном виде, а затем обвёл лавку Лавуа последним взглядом, и не испытывая стыда за совершённую кражу, исчез с помощью портключа.

II

Третий очистительный день подарил душе Крисании приятную и столь желанную лёгкость. Конечно, желудок время от времени сводило от голода, но это не имело значения. К тому же с утра Крисания очень тщательно разжевала хлеб — когда-то тётя говорила, что если есть так и мысленно обращаться к Паладайну, то насытиться можно даже маленьким кусочком. Уверенная в своих силах, думающая только о боге, Крисания не сомневалась: она направляется в кабинет защиты от тёмных искусств без горечи в сердце. Да, профессор Маджере отверг её подарок… но, видимо, таково испытание Паладайна. Обидеться на профессора, затаить в душе злобу было бы низко и недостойно. Необходимо оставаться вежливой, в меру приветливой и не думать о том, что шарф, в создание которого она вложила столько усилий, наверняка оказался среди мусора… Крисания подавила вздох, села за парту, мало обращая внимания на разговоры вокруг. Что ей до них сейчас? Никто из однокурсников не знает, каково это — просить прощения у бога за грешные мысли, подвергать тело испытанию ради высшего очищения. Как много каждый из них съел за завтраком… Джеймс уплёл целых три яйца вкрутую, обильно посыпая их солью, а затем стал делать себе гигантские бутерброды с мясом. И Лили… «Нет. Я не должна об этом думать. Почему я вообще заметила подобное? Какая же я всё-таки жалкая…» Когда профессор вошёл в класс, у Крисании похолодели ладони. Она боялась… сама не знала чего. Профессор был привычно бледен, но вроде бы здоров. Его тёмные длинные волосы, заплетённые в хвост, казались особенно… «Красивыми», — едва не подумала Крисания, но вовремя прикусила язык. «Хватит ли десяти очистительных дней, чтобы смыть скверну с моего тела и души? Может, довести их число до одиннадцати? Или двенадцати?» Занятие началось с опроса. Не терпящим возражения тоном профессор поднимал то одного, то другого ученика, задавал вопросы об основных характеристиках тёмных артефактов, велел продемонстрировать чары, которые полагалось отработать дома — поверхностной диагностики, простой защиты. — Постарайтесь ещё раз, мисс Макдональд, — сказал профессор, когда Мэри, запинаясь, не смогла правильно произнести заклинание диагностики. «Он говорит с ней почти… мягко. Но почему? Джеймс Поттер, Мэри… и только со мной…» Ногти Крисании сами впились в ладони. Живот снова скрутило. Видно, за завтраком её обращение к богу было недостаточно искренним. «Или мне мешал Блэк со своими шуточками!» Крисания всё ждала, что профессор спросит её — в конце концов, она и Мэри сидели за одной партой, логично было бы и Таринской дать задание… Но профессор проигнорировал её, обратился к Диане Гринграсс, и это испортило Крисании настроение. Где Гринграсс, там и Вуд. А Крисания ещё не нашла в себе сил поговорить с «потенциальным женихом». Профессор перешёл к объяснению — с помощью магии разместил в воздухе несколько артефактов и рассказывал, к каким классам они относятся, какие свойства имеют… Всё это полагалось записывать — сведения профессора были куда обширнее тех, что давались в учебнике. — Сэр… а где вы взяли эти артефакты? — подал голос Даниэль Гринграсс. Он недавно начал растягивать гласные по последней моде, что звучало весьма странно. На губах профессора мелькнула тень улыбки: — Разумеется, изготовил, мистер Гринграсс. Исключительно в учебных целях. И непременно лишу их сил в ходе данной демонстрации. Смотрите. Крисанию охватило двоякое чувство. Она невольно задумалась о том, какая магическая мощь скрывается в худом болезненном профессоре. Но между тем… «Он сделал эти артефакты ещё до того, как занемог? Или уже после?.. На такую работу наверняка ушло много сил. Почему он совсем не бережёт себя?!» Крисании не полагалось беспокоиться о профессоре — он ясно дал понять, что не примет даже благодарности. «В волнении за другого не может быть ничего плохого», — убеждала она себя. И всё смотрела на изящные пальцы профессора, на длинную волшебную палочку в его руках… Снова вспомнились слова тёти о том, что профессор мог завидовать бедному Роберту Макмиллану, мог желать ему смерти… Но разве такой талантливый маг опустится до ревности к дару другого — юноши, почти ученика? Разве тот, кто служил в аврорате, помогал людям, спас Крисанию, способен на убийство? «Нет… Не верю, не верю… Тётю точно обманули!» …Сразу после занятия Крисания начала поспешно собирать вещи — хотелось поскорее скрыться из класса: все эти противоречивые мысли, сложные чувства смущали, сбивали столку, и даже, казалось, мешали очистительному дню. Вот только низкий, убедительный голос профессора остановил её: — Мисс Таринская, задержитесь. Крисания обернулась. Профессор стоял у стола, на котором лежали только что обезвреженные им артефакты — кольцо, пуговица, чернильница. Ей показалось — тёмная магия ещё клубится над этими вещицами, чёрными искрами кружит у пальцев профессора. — Профессор? — обратилась к нему Крисания, положив все вещи в сумку. Она сделала пару шагов к преподавателю, на мгновение ощутила на себе пронзительный взгляд его холодных голубых глаз. И тут ледяное осознание накрыло её, заставило вздрогнуть: «Он сейчас вернёт мне шарф. Скажет, что не собирается тратить своё время на то, чтобы выбросить его…» Таринская знала: надо принять это с достоинством, не впустить в своё сердце злых чувств. Профессор между тем скрестил руки на груди — его локти натянули ткань рукавов и показались Крисании очень острыми, — а затем обвёл её ещё одним взглядом. — Чары, которые вы наложили на тот шарф… — наконец произнёс он спокойным, почти лишённым эмоций тоном. — Получилось весьма недурно. Часто применяете согревающую магию? Крисании показалось, что он с особым выражением смотрел на её руки, а потом — на ноги, точно хотел выяснить, не холодно ли ей. По телу почему-то побежали мурашки. Хотя всё было в порядке… как всегда в школе, достаточно плотные чулки облегали ноги Крисании, да и юбку с рубашкой ей, разумеется, отшили из хороших материалов… С чего бы ей мёрзнуть? Она объяснила: — Я… моя мама часто плохо себя чувствует. Когда я дома, то всегда накладываю согревающие чары на её одежду или одеяла. Ей это нравится. Во взгляде профессора промелькнуло что-то тёплое, понимающее. Он сказал: — Ваша мама… Крисания догадалась, о чём он хотел спросить. Поспешно ответила, надеясь, что не выдаёт мамин секрет. — Маме не очень хорошо даются чары. Нет. Всё же прозвучало плохо. Не надо было говорить. Но профессор не стал расспрашивать, просто кивнул. И из-за этой его деликатности, из-за того, что он впервые говорил с ней так просто, по-человечески, ей захотелось сказать: — А шарф я в первый раз вязала… ну то есть я вообще ничего раньше не вязала так — без магии. Знаете… Оборвала сама себя, осознала, что смущённо улыбается, что не может перестать думать о том, как шарф должен выглядеть на шее профессора… «Вот только он, наверное, не примерял». Профессор же смотрел на неё поражённо. Моргнул несколько раз. Едва не открыл рот… резко сжал губы. Затем, сильно, даже как-то утрированно нахмурившись, спросил: — Что?.. Этот шарф вы… сами связали? Крисания кивнула, удивлённая такой мощной, искренней реакцией. Конечно, профессор знал, что она чистокровная и что у них не принято использовать ручной труд там, где можно воспользоваться магией. И всё же — это было не такое уж сложное действие. Вряд ли она первая чистокровная девушка в мире, которой захотелось освоить магловское искусство. «Не первая же?» Ей стало неловко: надо было удовлетвориться его похвалой чарам и уходить, а не пытаться завязать откровенный разговор. Наконец профессор сказал совершенно бессмысленное: — Что же… буду знать. И стало ясно — больше он ничего не произнесёт. Он, кажется, был смущён тем, что так ярко проявил изумление. Крисания поспешила уйти — лишь сказала пустое-вежливое: «До свидания, сэр». Профессор кивнул — и ей показалось: в его голубых глазах теперь было меньше льда, чем раньше…

***

Крисании не хотелось признаваться в этом даже самой себе, но каждый новый очистительный день давался ей тяжелее предыдущего. На седьмые сутки, проведённые на хлебе и воде, она ощущала себя вовсе не одухотворённой, а разбитой. Вставать с кровати было тяжело, ноги и руки казались слабыми и будто не ей принадлежащими, голова постоянно противно болела, а живот то крутило, то кололо. Мысль о еде, все эти ароматы за общим столом, завтраки, обеды и ужины, которые с таким энтузиазмом поглощали её однокурсники, вызывали то тошноту, то обильное, некомфортное слюноотделение. А ведь Крисания намеревалась продержаться десять дней, возможно, даже больше… Она помнила самые долгие очистительные дни в своей жизни — два года назад она жила на молитвах, хлебе и воде неделю. Тогда было лето, и в ходе длинной беседы тётя Тереза и Крисания выяснили, что девушка часто проявляет излишнее любопытство — вот даже заглядывала в те книги из другого мира, которые тётя ей пока не предлагала почитать. И всё же тогда семь очистительных дней дались Крисании проще — возможно, потому что она разделяла их с тётей и двумя другими сёстрами по вере. Напротив, в Хогвартсе Крисания была одинока в своём стремлении усмирить плоть. И соседки по комнате даже спрашивали порой, почему она не ест… Крисания вздохнула, вспоминая заботливую, но ничего не понимающую Лили, буквально сегодня с утра убеждавшую её съесть хотя бы немного бекона. «Лили такая… мирская. Однако хорошая, очень хорошая». Свежий ветер чуть тронул волосы Крисании — это был первый погожий день за последнюю неделю. Солнце мягко светило, будто пыталось подарить земле ещё немного тепла. И ободряемая поддержкой небесного светила Таринская медленно брела в теплицу. Обычно Крисания любила травологию, но сегодня с трудом представляла, как сможет достаточно хорошо управляться с растениями, особенно если практиковаться придётся с чем-то упрямым… Смеясь, мимо неё прошла стайка слизеринок — они обсуждали грядущий Хэллоуинский фестиваль. Когда Паладайн придёт в этот мир, все ложные и странные праздники уйдут в прошлое — так говорила тётя. И Крисании всегда было стыдно признаться в том, что она хотела бы сохранить Хэллоуин, который так весело, интересно и приятно пугающе праздновали в Хогвартсе. И Рождество оставила бы, пожалуй… Перед мысленным взором промелькнули отцовские глаза — карие, тёплые. В последнее Рождество в жизни Крисании, отпразднованное до гибели отца, ей подарили куклу — золотоволосую, зеленоглазую. Крисания помнила, как папа сказал: «Эта кукла очень хороша. Но ты красивее». «Интересно, что папа думает сейчас, когда смотрит на меня из небесных чертогов? Паладайн ведь позволяет ему смотреть?» Всё ещё думая о папе, Крисания перешагнула порог теплицы. Влажность и тепло тут же окутали её — стало трудно дышать. И всю вводную часть занятия, пока профессор Стебль рассказывала о Зимних ангелах — красивейших белых розах, почти лишённых запаха, и для успешного роста нуждающихся в постоянном подбадривании и ласковых словах, — Крисания ощущала, что её то ли сейчас вырвет, то ли она упадёт в обморок. К счастью, ничего из этого не произошло. Когда дело дошло до практики — ученикам полагалось поделиться на пары, выбрать себе Ангела в горшке и начать произносить добрые слова, — Крисания, взяв первый попавшийся цветок направилась поближе к выходу из теплицы. Тут дышалось чуть легче. — О, Таринская, у тебя нет пары? Вообще-то к Крисании уже спешила Мэри, но Филипп Вуд, произнёсший эти слова, властно оттолкнул ту плечом. — Я вместе с ней, — указал он на Крисанию. «Нет. Только не сейчас!» — Я лучше поработаю с Мэри, — заявила Крисания, пытаясь обойти Вуда и прижимая к себе горшок с розой, оказавшейся при ближайшем рассмотрении весьма хилой. «Какие у этих Ангелов вообще полезные свойства? Профессор Стебль ведь только что объясняла, а я ничего не запомнила…» — Нет, — отрезал Вуд и пододвинулся к Крисании. Она отступила на шаг — от Вуда пахло чем-то сальным, а на его руках она заметила очень густую чёрную поросль. «Как противно». Нет. Крисания не могла ругать себя за подобные мысли. Да и бороться с Вудом — тоже. Стараясь игнорировать его, она начала разговаривать с цветком: — Ты… очень хорошая, красивая, у тебя обязательно получится вырасти и стать большой, сильной… Крисания говорила и говорила, с трудом понимая, какие именно слова слетают с её языка. Хотелось спать. Есть. Просто лежать, не двигаясь. Даже мысль о скором обеде — новом кусочке хлеба с водой — не вызывала привычной радости. Вдруг Вуд, ничего не делавший всё это время, нагнулся к Крисании. Его тёмные глаза масляно блеснули: — А мать-то права… из тебя выйдет хорошая жена. Будешь так с нашими сыновьями общаться? Крисания поморщилась — не было сил даже на давно усвоенную вежливую бесстрастность. Сказала сердито: — Нам ещё нужно обсудить это, Вуд. Он казался удивлённым: — А что тут обсуждать? Крисания выразительно кивнула в сторону Дианы Гринграсс, которая беспрерывно щебетала что-то своему цветку, но не забывала кидать на Вуда лукавые, манящие взгляды. Вуд хмыкнул. Крисания поймала себя на ощущении, что в нём всё — неправильно. Слишком большие плечи. Слишком грубые руки с короткими пальцами. Слишком низкий голос. Слишком маленькие глаза, над которыми нависают бровные дуги. Слишком выступающие, точно подкрашенные губы. «Я не смогу смотреть на него каждый день, — мелькнула в голове отчаянная в своей откровенности мысль. — Мне нельзя выходить за него замуж». Вуд тем временем сказал: — Ну ты чего — Диана хоть и из наших, но репутация у неё… На таких не женятся. Она тебе в этом не соперница, не волнуйся. Крисания прикусила губу, чтобы подавить вульгарное желание расхохотаться в голос. Он утешал её. Он говорил об их браке как о деле решённом. И то, как он рассуждал… «Из наших… из чистокровных, значит? И… бедная Диана... его слова о ней... такое бесстыдство». Вынести это было слишком сложно. Крисания отвернулась и процедила: — Мы поговорим позже. Толкнула цветок в руки Вуда: — Пообщайся с ним. А сама закрыла глаза и приложила ладонь к собственному лбу — будто надеялась, что так голова будет болеть чуть меньше. …Оставшиеся полдня прошли точно в тумане. Крисания всё уговаривала себя, что сможет пойти на занятие дуэльного клуба — сегодня там будет профессор Маджере, нельзя упускать шанс научиться чему-то новому, — но в итоге лишь вышла из гриффиндорской гостиной и очень медленно бесцельно бродила по коридорам. За окнами начало смеркаться, замок готовился погрузиться в сон. Крисания не была уверена, ужинала ли она или просидела несколько часов на подоконнике… «Где я, кстати?». Крисания задумчиво почесала подбородок. Все коридоры и двери учебных классов казались одинаковыми. Над её головой только что — или час назад — пролетело привидение… Надо было уточнить у него, какой это этаж, какое крыло. — Мисс Таринская? — окликнул её кто-то… высокий, худой, чуть склонивший голову и прижимавший руку ко рту так, точно только что пережил приступ кашля. «Профессор Маджере?» Крисания моргнула. И правда — к ней подходил профессор Маджере. Но что он здесь делает? — Вы почему не появились на занятии? — спросил профессор, приблизившись к ней. Голос его звучал хрипловато, и от него слегка пахло кофе и чем-то травяным, горьким. — Я, — начала Крисания, вдруг осознав, что очень невежливо говорить с профессором, сидя на подоконнике. Она попыталась спуститься вниз, и тут же ощутила приступ слабости. Ноги не слушались, руки — тоже. — Прос… — пробормотала она, уже не владея собой, чувствуя, что вот-вот упадёт, и не понимая, как это остановить. Не было мыслей. Не было чувств. Только темнота. И чьи-то руки, в последний момент не давшие ей упасть на пол.

***

Рейстлин едва успел среагировать — подхватил Таринскую уже около пола, с запозданием подумав о том, что мог бы применить магию: палочка-то была под рукой. Вот они проблески неискоренимого магловского воспитания. Усмешка так и не коснулась губ — болезненная самоирония быстро истаяла. Главным сейчас было другое: что с этой странной девушкой? Она определённо дышала да и пульс... Поддерживая ученицу под голову, Рейстлин осторожно направил на неё палочку. Он применил самые простые медицинские чары, но даже они выявили проблему: сильная усталость, общая ослабленность организма. Маджере посмотрел на тонкие синие нити, которые сплелись в узор над животом Таринской. «Голодание?.. Но с чего бы ей голодать?» Он тяжело вздохнул, раздумывая, как поступить дальше. Очевидно, что девушку нужно доставить в медицинское крыло. «Как же раздражает запрет на аппарацию в Хогвартсе… Тогда левитировать её?» Он взглянул на Таринскую, которая сейчас казалась особенно хрупкой, представил, как, за неимением носилок, перемещает её по воздуху без подобной поддержки. Рейстлин, конечно, постарается левитировать её аккуратно, но он устал за день — вот буквально пару минут назад его сгибал сильнейший кашель, — поэтому Таринская неизбежно будет стукаться головой и руками о стены, а уж на меняющих направление лестницах это и вовсе может оказаться опасным… Малодушная мысль — «А не оставить ли её лежать тут? Почему я вообще должен помогать ей?» — мелькнула и исчезла. Бросить Таринскую вот так — на каменном полу, побледневшую, холодную… «А шарф я в первый раз вязала». Рейстлин вздохнул и осторожно взял Таринскую на руки. Тяжесть её тела показалась совсем необременительной, но вот само ощущение другого человека настолько близко к нему… это было неправильно… почти мучительно. Тем более… она девушка… красивая, юная. И от её волос, которые выбились из пучка и норовят залезть ему в рот и в нос пахнет чем-то приятным — свежим. «Мята?» Нет. Думать об этом нельзя, а уж принюхиваться, чтобы убедиться в своём предположении — и подавно. Рейстлин попытался нести Таринскую, не прижимая к себе, но это было очень неудобно, и тогда он сдался. Обхватил её крепче, повторяя мысленно: «Просто необходимость. Уступка». И спешил в больничное крыло, остро, почти болезненно ощущая её ранящую телесность, её хрупкую красоту. Невольно вдыхая что-то свежее, мятное, её, отчего теперь будет так трудно отделаться. Он сцепил зубы крепче, проклиная Таринскую и этот её дурацкий обморок. Почему она недоедала? Что за блажь? Зачем ей вздумалось упасть именно около его кабинета? И этот шарф… С каких пор чистокровные девицы сами вяжут шарфы?! — Мистер Маджере, что… — начала мадам Помфри, увидев, как он врывается в больничное крыло. Она разговаривала с каким-то пациентом, но теперь отвлеклась. Сразу заметила Таринскую, поспешила к той кровати, на которую Маджере уже укладывал девушку — его проклятая рука скользнула не так, как было нужно, и он ощутил кромку чулка, нежную кожу… «Да что же это!» — Обморок, — отчеканил Маджере, резко отшатываясь от ученицы, испытывая острое желание подуть на собственные пальцы, впитавшие чужое тепло, точно горевшие. В горле было смертельно сухо, и то, что он ощущал сейчас… «Я ненормальный». — Кажется, она голодала, — бросил Рейстлин. — Помогите ей. Я пойду. Вроде бы мадам Помфри ответила: — Сейчас обследую её. И прекрасно. Пусть мадам Помфри окажет Таринской помощь, а он… он… Маджере ускорял шаг, пока не влетел в свой кабинет. Впрочем, безумная пробежка и неизбежный приступ кашля, пробивший тело, оказались очень кстати. Когда Маджере наконец перестал издавать жуткие лающие звуки, надёжно запер дверь кабинета и обессиленно привалился к стене, отголосок позорного, неуместного возбуждения исчез. Можно сказать — его вовсе не было. Закрыв глаза, Рейстлин опустился прямо на пол. Он ощущал себя измученным и грязным. Одно время после проклятья Маджере полагал, что перестал быть мужчиной в этом смысле — возбуждение не приходило да он его и не ждал. Иногда ощущал горечь от того, каким ненормальным стал, но быстро успокаивался: с его новым лицом, с этим изуродованным шрамами телом никто и никогда не захочет его. И раньше-то не особо хотели… По крайней мере, те, кого желал сам Рейстлин. А уж теперь… Но где-то через полгода после выписки из больницы, когда Карамон насильно вытащил его в бар, с Рейстлином заговорила одна женщина. Она не была красивой — а может, у Рейстлина просто не получилось разглядеть её из-за выпитого, из-за слоя краски, покрывавшего её лицо. Однако в какой-то момент женщина оказалась у него на коленях, и они уже были не в баре, а в комнате наверху… И Рейстлин убедился: он по-прежнему мужчина, пусть и редкостный урод. С этим новым знанием Маджере жил дальше, но предпочитал — когда потребность оказывалась слишком сильной — удовлетворять себя самостоятельно. Так проще. К тому же возбуждение, к счастью, не подступало слишком часто. И то, что это случилось сейчас… — Мерзко, — пробормотал он. Но в свежем аромате, исходившем от волос Таринской, в тепле её тела, прижатого к нему сквозь слои ткани, в её благородной красоте, не было ничего, что можно было бы так заклеймить. Маджере покачал головой, потом ещё долго сидел на полу, стараясь бесстрастно проанализировать ситуацию, вернуть себе утраченное спокойствие. «Я напрасно так сильно сержусь на себя, — наконец решил Рейстлин, вглядываясь в темноту, разлившуюся по классу. — Я не сделал ничего гадкого. У меня просто… давно не было даже банальной разрядки в руку. А тут — красивая девушка, и настолько близко. Да ещё и этот чулок проклятый...». Он потряс рукой в воздухе, точно пытался смахнуть ощущение её кожи с пальцев. Глупо. Неловко. Совершенно неуместно. Однако... «Подобное могло бы случиться с любым мужчиной моего возраста… И Таринская… окажись на её месте другая — всё было бы так же... Нужно забыть об этом, не придавать случившемуся особого значения. Вести себя разумно». Вывод показался Рейстлину вполне утешительным. Он вздохнул и решил, что завтра узнает о самочувствии Таринской. Так будет правильно. Хотя если она действительно настолько глупа, чтобы морить себя голодом… Неважно. Её проблемы. Он задаст Помфри вопрос, получит ответ — и на этом всё. Он не обязан проявлять к Таринской участие, выяснять, почему девушка решила отказаться от еды. У Рейстлина — своих забот хватает. Самых разных. «Кхм... возможно, всё же стоит снять кого-нибудь — раз тело требует». И с этой мыслью Маджере встал с пола, отряхнул мантию и подошёл к столу — там лежали тесты, которые предстояло проверить.