Глава шестая. Особая причина

Август 1971 года

I

Перешагнув порог лавки Олливандера, Крисания не выдержала и начала озираться — тётя назвала бы такое поведение плебейским, однако… «Сложно утерпеть. Интересно!» Крисания мечтала об этом моменте долгие годы. Память сохранила отрывки — длинные пальцы отца, обхватывающие волшебную палочку: прямую, очень гладкую… и настолько подходящую ему, послушную, будто рожденную из отцовской ладони. Его слова, обращённые к Крисании — маленькой, пытающейся отобрать палочку: «Ну-ну, малышка. Это же не игрушка. Вот соберёшься в Хогвартс, отправимся к Олливандеру». Наверное, так он говорил… или немного иначе. Крисания плохо помнила, но воображение помогало ей дописать нужные слова, сделать прошлое совершенным. Да и мама не оставалась в стороне: она всегда твердила, что отец Крисании — Георг Таринский — был могущественным волшебником («В отличие от меня, — обычно смиренно добавляла мама. — Но женщине вообще ни к чему особо сильный магический дар. Слишком одарённые колдуньи редко бывают по-настоящему счастливы»). Слова мамы всегда жалили, расстраивали, и Крисания задумывалась порой: «Что значит "по-настоящему" счастливы? Разве основательницы Хогвартса только и делали, что грустили? Или мама не это имеет в виду? А может… может, мне удастся не становиться женщиной? Вдруг… Паладайн успеет вернуться в наш мир, я стану его жрицей… а жрицы же выше обычных женщин — значит, они могут обладать большой магической силой и быть счастливыми? Или нет?». Тётины ответы о связи магии и жречества были слишком туманными — кажется, требовалось подрасти, чтобы разобраться во всём этом. Но сейчас… сейчас Крисании предстояло встретиться со своей волшебной палочкой, и сердце билось в груди часто-часто. И хотелось притопывать, но этого она всё же делать не стала. Маме бы такое не понравилось. Впрочем, взглянув на мать, которая сопровождала её к Олливандеру, Крисания заметила на её лице слабую, но искреннюю улыбку. Возможно, мама всё же любит магию больше, чем говорит? Возможно, и она когда-то мечтала стать великой волшебницей? Об этом Крисания задумалась много позже. Тогда — в одиннадцать лет — она с любопытством смотрела на горы прямоугольных коробочек, в каждой из которых могла оказаться та самая, ожидавшая её, волшебная палочка. И неважно, что сама лавка была небольшой, тёмной, запылённой… здесь таилось что-то прекрасное, столь нужное Крисании. Замечтавшись, Крисания не поняла, в какой момент за прилавком появился человек: волосы его были слегка всклокочены, лицо казалось желтоватым, а глаза — наоборот, почти бесцветными. Он ответил на мамино приветствие, а потом произнёс задумчиво: — Мадлен Нотт — ива с волосом вейлы, десять дюймов. Она при вас? Мама кивнула: — Да. Всё в порядке, — и поспешила поправить мастера. — Только я давно уже не Нотт, а Таринская. Мистер Олливандер — конечно, это был он, кто же ещё! — кажется, остался безучастен к её словам. Но протянул руку, явно желая взглянуть на мамину палочку, убедиться, что с той и правда всё хорошо. «Он интересуется палочками больше, чем людьми», — поняла Крисания, наблюдая за тем, как мама подаёт мастеру свою небольшую гибкую палочку. Тот легко ощупал дерево, кивнул чему-то и лишь после этого обратил внимание на Крисанию, хотя мама, кажется, представила её раньше — пока девочка пребывала в своих мыслях. К радостному волнению, владевшему Крисанией с самого утра, примешалось что-то тоскливое. Она сама не знала — почему. Не споря, позволила мастеру провести нужные измерения. Он выяснял длину её правой руки и расстояние от плеча до пальцев, и много чего ещё. Даже окружность головы оказалась важна. Мистер Олливандер ничего не записывал, но с его губ срывались неопределённые звуки, словно не проговорённые мысли рвались наружу. Закончив с измерениями, он покачал головой и вдруг обратился к её маме, которая явно заскучала. Мама больше не улыбалась и была бледной — из-за нового недомогания, настигшего её вчера. «Наверняка ей тяжело в этой маленькой пыльной лавке… Тётя была права — мне следовало отправиться за палочкой с мисс Стейнхем, не тревожить маму…» — Так, вы говорите, её фамилия — Таринская? Дочь Георга Таринского? — спросил Олливандер. Крисания не утерпела, сказала: — Да. Мама бросила на неё недовольный взгляд — нельзя было вмешиваться в разговор взрослых. Олливандер же сказал больше себе, чем им: — Кхм… Георг Таринский... вяз, сердечная жила дракона, 13,5 дюймов. Что же… И с этими словами он вынул из коробки, внезапно оказавшейся в его руках, длинную тонкую палочку и протянул Крисании. — Попробуйте. Вяз, волос вейлы, 11 дюймов. Она сделала взмах, как велел мастер, и с кончика палочки посыпались синие искры — Крисании показалась, что палочка рвётся из её рук, хочет сбежать. Олливандер поспешно забрал у неё палочку, покачав головой. Потом произнёс: — Может… боярышник, перо феникса… Крисания не расслышала, сколько дюймов было в этой палочке. Она показалась девочке довольно маленькой, приятно компактной. Крисания даже подумала на секунду: «Эта та самая?». Но стоило взмахнуть ей, и по лавке будто пронёсся холодный ветер: несколько коробок упали на пол, косички Крисании слегка растрепались, а мама недовольно скривилась, поправляя потревоженную юбку. Олливандер подал Крисании ещё несколько палочек — каждая новая сулила надежду. Крисании очень хотелось поскорее встретиться с той палочкой, что была предназначена ей… Узнать — какая она. Между тем мама косо поглядывала на Крисанию, подавляя зевки. «Она совсем устала». Ощущая вину перед мамой, Крисания взмахнула очередной палочкой, почти не сомневаясь в том, что и она не подойдёт. Но внезапно по ладони разлилось приятное тепло, а с кончика палочки сорвались золотые искры. «Точно маленькие звёзды!» Губы Крисании расплылись в искренней улыбке — она нашла! Нашла! Встретилась с мамой взглядом — та казалась довольной, мягко коснулась плеча Крисании. — Хорошо, очень хорошо. Крисания погладила палочку, хотела спросить у мистера Олливандера, из какого та материала — он говорил, но она прослушала, — однако стыдно было признаваться в невнимательности. К счастью, Олливандер понял её затруднение. Он кивнул на палочку: — Вяз, волос единорога, 11,7 дюйма. Полная достоинства, элегантная, и в правильных руках — весьма сильная. Эта палочка всегда будет верна вам, юная мисс, — затем его пугающие бесцветные глаза странно блеснули. — Но если захотите устремиться во тьму, вам придётся снова прийти ко мне… Ваша палочка не для тёмных заклинаний. По телу Крисании пробежал холодок. Что за странные мысли? С чего бы ей творить тёмную магию? Она вовсе не этого хотела… «Паладайн ведь создал нас для света», — хотела сказать она, но промолчала.

***

Октябрь 1977 года Темнота заволокла больничное крыло, тяжким грузом упала на Крисанию, которая лежала на кровати и ощущала себя глупой и никчёмной. Мадам Помфри оставила её здесь до утра — «как минимум», — и это казалось настоящей пыткой. Крисания вновь и вновь касалась медальона на своей груди: сначала сквозь рубашку, потом, осмелев, достала его из-под ткани, погладила дракона на крышке… «Я подвела тебя, Небесный Отец. Я… такая жалкая. Даже не смогла провести очистительные дни, как положено!» Крисания пожевала искусанную губу, закрыла глаза ладонью, точно опасалась солнечного света среди ночи. Какая глупость. Как перенести всё это… «— Морить себя голодом! Умнее ничего не могла придумать?! — возмущалась мадам Помфри, сверля Крисанию тяжёлым взглядом. И Крисания, только что принявшая пару восстановительных и питательных зелий, всё ещё плохо понимающая, как вообще оказалась в больничном крыле, пробормотала: — Так было нужно. Сжала тонкие пальцы в замок, запоздало осознавая нелепость ответа. Крисания не могла рассказать мадам Помфри об очистительных днях — та наверняка бы стала скверно думать о тёте Терезе, возможно, даже — о Паладайне… Не верующих очень трудно убедить. Каждый раз, когда ситуация требовала разговора об истинном Боге, из прошлого доносился острый смех Аниты Боунс — как она тогда, много лет назад, выхватила священный медальон из рук Таринской, как сказала, пародируя её: «О, истинный Бог! Я молюсь тебе каждый день!». Ужасно. Просто ужасно. Крисания знала, что вскоре должна будет перебороть себя: начать говорить о Паладайне с теми, кто потенциально мог познать истинную веру. Тётя ждала от неё этого служения. Да и сама Крисания хотела быть как можно более полезной Паладайну… Однако сейчас, глядя на недоумевающую, изогнувшую брови мадам Помфри, Крисания понимала: сказать правду — невозможно. Но и изворачиваться, придумывать удобную ложь она не хотела — это противно… К счастью, мадам Помфри в некотором смысле пришла её на помощь: покачала головой и спросила: — Ну, что ты… похудеть хотела? Крисания кивнула, мысленно попросив прощения и у Бога, и у тёти. А мадам Помфри, конечно, тут же высказала всё, что думает о подобных идеях («Ты и без того худая, как жердь!»)». Теперь ложь давила на Крисанию, как и её проклятая слабость — она не смогла, не выдержала… И голова ныла — мысли были подобны камням, которые Крисания с трудом ворочала. Но заставляла себя обдумывать, каяться… «Может, в следующем месяце я смогу провести достаточно много очистительных дней? Я должна… Обязательно. Если я укреплю свой дух молитвой, если попрошу прощения у Паладайна за слабость…» Зачесалось за ухом — вот так просто, вульгарно. Тело отвлекало её от размышлений о высшем. Тело всё время чего-то требовало. Запретив себе глупое почёсывание, Крисания лежала на кровати смирно, вглядывалась в темноту, и обращалась к Паладайну — не с молитвой, а с объяснением. Слова давались трудно… Хотелось спать. …Очнувшись в очередной раз, — она просыпалась среди ночи вновь и вновь, заново осознавала, где находится, и корила себя — Крисания обнаружила, что солнечный свет заливает больничное крыло. А ещё… боль ушла. Совсем. Крисания присела на кровати, слегка качнула головой из стороны в сторону. Ничего. Голова вообще не ощущалась — всё было, как обычно. Приятно. И мысли больше не казались мучительно-тяжёлыми, туманно-размытыми. Вспомнилось вдруг, как она сидела на подоконнике… а потом её вроде подхватили чьи-то руки. Кхм… интересно... Таринская прошлась взглядом по соседним койкам и заметила, что мадам Помфри хлопочет над одним из пациентов — как поняла Крисания, это был кто-то с ожогами, возможно, полученными из-за взрыва котла на зельеварении. Закончив наносить сильно пахнущую травами мазь на кожу несчастного, мадам Помфри обернулась и встретилась взглядом с Крисанией. — Проснулась? Давай-ка я проверю тебя чарами. Мадам Помфри подошла к кровати Крисании, на ходу поправляя свой белоснежный накрахмаленный чепец. Крисания ожидала, что Помфри сразу направит на неё волшебную палочку, но та сначала обхватила запястье Крисании тёплой шероховатой ладонью. Подождав немного, мадам Помфри кивнула сама себе, явно удовольствовавшись результатом. Затем всё же наложила диагностические чары — тело Крисании оплели тонкие зелёные и золотые нити. — Тебе нет нужды оставаться тут, но ты должна пообещать мне, что будешь есть. Конечно, сразу набрасываться на еду нельзя — начни с небольших порций и, — мадам Помфри задумалась на секунду. — Сегодня-завтра приходи вечером ко мне, дам ещё восстанавливающего зелья. — Спасибо, — сказала Крисания, наблюдая за тем, как магические нити истлевают в воздухе. Её собеседница лишь вздохнула: — Вместо благодарности лучше в следующий раз думай, что делаешь, — и понизив голос, сказала уже куда более мягко. — Если ты это ради какого-то мальчика… то, поверь, он того не стоит. И… ты красивая девочка — тебе нет нужды над собой издеваться. «Ради мальчика!» — стыд охватил Крисанию, когда она поняла, какой низменный мотив ей приписывают. Но она видела, что мадам Помфри и правда пытается поддержать её, дать совет — пусть и получается несколько неловко. «Я сама виновата в том, что подтвердила её ошибочное предположение. Нет смысла теперь пытаться переубедить её… Я ведь всё равно не могу заговорить с ней об истинном Боге». Оставалось только смириться — хоть и с тяжёлым сердцем. Да поблагодарить ещё раз… Не удержавшись, Крисания спросила: — Простите… а кто меня доставил сюда? Мне показалось, будто меня несли… — Именно так, — подтвердила Помфри. — Маджере… ну то есть профессор… ты поняла. Донёс на руках. Новость была невероятной, оглушающей — прошлась по телу Крисании волной тепла, сладковатым волнением. Захватила всё внимание, заставив забыть о стыде и сомнениях. «Профессор Маджере?! Он… он снова спас меня?» Подтвердив это, мадам Помфри добавила, уже готовясь отойти от кровати Крисании: — Он сегодня с утра интересовался твоим состоянием — кажется, преподаватель из него получается неплохой. — А вы… знали его раньше? — Конечно, — хмыкнула Помфри, скрестив руки на груди. — Он правда не любил у меня тут лечиться, но кто бы стал его спрашивать… Затем бросив: «Ну заболталась я с тобой. Не забывай питаться нормально!», мадам Помфри оставила Крисанию в одиночестве. И хорошо. Таринская ощущала себя так, точно ей сделали неожиданный дорогой подарок. Едва подавила глупую улыбку. Профессор Маджере был тем, кто помог ей… «Нёс на руках!» Выйдя из больничного крыла, направляясь в башню Гриффиндора, Крисания могла думать только об одном. Представляла вновь и вновь, как профессор шёл по коридорам, держал её… «Он и правда очень добрый! Он… всегда рядом, когда мне нужна помощь». Но вскоре на смену светлым чувствам пришло холодное, мрачное беспокойство. Нарочно сделав круг по замку, Крисания задумалась о том, как теперь выглядит в глазах профессора. Вероятно, он нашёл её без сознания… Или нет, кажется, — она смутно припоминала теперь — они успели заговорить, профессор спросил, почему она не пришла на занятие дуэльного клуба, а она и сама не знала… Она ведь собиралась пойти. «Профессор, наверное, решил, что от меня — одни проблемы. А потом ещё мадам Помфри сказала ему, что я голодала, желая похудеть! Он точно подумал, что я глупая! И наверняка тоже решил, будто я гоняюсь за мальчиками… Какой позор!.. Он не понимает… Никто не понимает!» Крисания застыла посреди коридора, на мгновение закрыла лицо руками. Отвращение к собственной слабости, неспособности выдержать испытание захватило её с новой силой. Радость от того, что её донёс до больничного крыла именно профессор Маджере, померкла. Профессор наверняка теперь считал её взбалмошной, пустой девчонкой. Профессор был прав — ведь она не выдержала нужное количество очистительных дней. На мгновение — хоть это и было кощунственно — Паладайн и профессор слились воедино. И это странное, небывалое создание заслуженно презирало её. «Слабая. Пустоголовая. Недостойная», — обзывала себя Крисания и, почувствовав, что сейчас позорно разрыдается, ударила ладонью об стену. Нет. Она не станет рыдать. Точно не станет.

II

Кончив и почувствовав себя правильно опустошённым, Рейстлин откатился в сторону. Гостиничное бельё было желтовато-белым и пахло чем-то сладким, цветочным. Он скривился — запах раздражал. — Будешь? — спросила женщина, только что бывшая под ним. Рейстлин бросил на неё косой взгляд — она уже достала пачку сигарет из сумочки. — Не курю, — ответил он резко и слез с кровати. По-хорошему надо было и ей запретить курить, однако вряд ли бы она стала его слушать. Грубоватая, с большими грудями и пивным животом… До того, как возбуждение оставило его, он и не заметил, насколько она омерзительна. Приглушённый свет, разлитый по магловскому бару, не позволял разглядеть её нос картошкой и пару огромных красных прыщей на подбородке. Хотя, возможно, Рейстлин просто не приглядывался. Схема «подцепить кого-нибудь в баре для быстрого удовлетворения потребности» оставалась рабочей. Маджере редко пользовался ею, но всё же иногда приходилось… И то, что случилось с ним в пятницу, — этот инцидент с Таринской — не оставляло сомнений: пора прибегнуть к проверенному способу. В баре он быстро нашёл нужный объект — уже подвыпившая, сразу принявшая от него порцию виски со льдом, не склонная к разговорам… Сейчас Рейстлин осознавал, что если бы рассмотрел её, как следует раньше, то мог бы вовсе не возбудиться. Вид у неё был весьма отвратительный. Но она ведь требовалась ему не в качестве картины или статуи для украшения гостиной. «Статуя для гостиной! Будто бы у меня когда-то была такая… Это для домов, в которых живут всякие чистокровные снобы». Рейстлин усмехнулся, а затем противно закашлялся — наверняка из-за сигаретного дыма. И какой же гадкий запах… «Хорошо, что ей не взбрело в голову полезть ко мне с поцелуями». Маджере передёрнуло при этой мысли — во рту у неё явно воняет, как в пепельнице. Да и вообще поцелуи придуманы для сопливых подростков. У него давно нет времени на подобную, неэффективную ерунду. Рейстлин поспешно стал одеваться, надеясь поскорее покинуть номер, который по-джентльменски снял на сутки. — А я думала, может, мы ещё разок… — лениво сказала женщина, слизав с губ остатки алой помады — сразу вспомнились красные следы на её бокале. — У меня дела. Она хмыкнула: — Ну конечно. Ты в курсе, что совсем для меня не постарался? Рейстлин, уже одевшийся, подошедший к двери, чтобы покинуть эту полную грязи комнату, бросил: — Я заплатил за твой виски. — Вот же скотина! — крикнула она — правда, без особой злости — и запустила в него подушкой. Маджере успел выскользнуть за дверь — в спину ему нёсся забористый мат, не лишённый фантазии. Скривился — на лестнице тоже тянуло чем-то мерзким. «Помоями какими-то пахнет». Но к чему удивляться? Все подобные места были одинаковыми. Он быстро вышел из бара и приготовился аппарировать. «Я всё сделал правильно. Разумно. Так сказать… внёс вклад в детскую безопасность», — и по достоинству оценив собственную остроту Рейстлин перенёсся в Хогсмид. Хотелось поскорее добраться до Хогвартса, запереться в своей комнате и принять душ.

***

Странно, но Таринская не подходила к нему с новой порцией благодарностей. После очередного занятия по ЗОТИ Рейстлин почти не сомневался в том, что девушка свернёт к его столу, попытается объясниться… Он уже приготовился прочитать ей строгую отповедь, в холодно-ироничной манере прокомментировать её идиотский поступок. «Она хотела похудеть. Сама призналась», — сказала мадам Помфри, когда он задал ей вопрос о самочувствии Таринской. Почему на мгновение Рейстлин ощутил разочарование? Почему на смену ему пришла злоба? Разве это новость, что для девиц вроде неё внешность — это главное. А то, что ему показалось… «И зачем ей вообще худеть? Она же такая стройная. И… тогда… она будто совсем ничего не весила». Мята. Звук её дыхания. Нежная кожа над кромкой чулка… Нет. Он совсем не вспоминал об этом. Совершенно. И вообще принял меры, чтобы всякие животные позывы его не волновали. Запах сигаретного дыма. Собственный глухой стон. Большая тёплая грудь в его руке… Маджере скривился — о том вечере думать можно было, сколько угодно, но совершенно не хотелось. Хотелось… узнать, почему Таринская, раньше столь благодарная за помощь, ведёт себя так, точно вовсе ничего не случилось. Вежливая. Спокойная. Ледяная. «Неважно», — твердил себе Рейстлин, но по вечерам порой касался синего шарфа, так и лежавшего на столе в спальне. Маджере всё собирался спрятать его в шкаф или вообще отдать кому-нибудь, но как-то руки не доходили. Да и так ли уж важно, что шарф остаётся на столе. Главное — носить его Рейстлин не собирался. Даже подумать о таком… Глупость. И она глупая… Вообще-то у Рейстлина было полно куда более важных дел, чем нелепая тревога из-за странной ученицы. Столько вопросов требовали решения — от борьбы с гадиной в его голове (найденный в лавке Лавуа медальон не желал открываться!) и до подготовки к дурацкому Хэллоуинскому фестивалю, который неминуемо приближался. …Подавив тяжёлый вздох, Рейстлин отпил зелье из фляжки, а затем кивнул Флитвику, в паре с которым только что завершил занятие в дуэльном клубе, и собрался к выходу из большого зала. — До свидания, профессор! — улыбнулась Лили Эванс, обгоняя его. Рыжие волосы взметнулись вихрем за её спиной. Сопровождавший девушку Джеймс Поттер лишь рассеянно кивнул — он был неплох в дуэлях, но недостаточно хитёр, с трудом «читал» противника и совсем не мог применять обманные манёвры. Рейстлин сегодня как раз провёл с Поттером серьёзный разговор на эту тему, но, судя по всему, на уме у мальчишки была только Эванс. «Вот и попробуй их чему-нибудь научить», — меланхолично подумал Маджере — сам он не был таким в их годы… То есть случилась, конечно, та история с Сесилией… Точнее — не случилась. «Да и вообще то было на шестом курсе, а на седьмом я думал только о гранте, о возможности учиться в Берлинском университете…» Мысль оборвалась. Рейстлин услышал сбоку от себя нетерпеливое: — Сэр… Он хорошо знал этот голос — мелодичный, лишённый писклявости. Повернулся — Таринская стояла перед ним и, хотя на губах её играла вежливая, отстранённая полуулыбка, побледневшие пальцы слишком сильно сжимали ремень блестящей кожаной сумки. «Волнуется, значит…» — Что такое, мисс Таринская? — Мы можем поговорить, профессор? — спросила она, делая небольшой шаг к нему. — Кажется, у меня нет выбора, — мрачно откликнулся Рейстлин. Почти неделю он против воли думал о том, почему она к нему не подходит, не пытается заговорить, а теперь больше всего желал, чтобы она бросила свою глупую затею и ушла. Но Таринская оставалась тут — смотрела на него этими своими большими серо-голубыми глазами, будто душу пыталась вынуть. Да ещё и голова у Маджере снова начинала болеть… Нет, всё же надо поработать над своим зельем, подумать… Рейстлин кивнул Таринской как можно более отстранённо — пусть следует за ним, — и вышел из большого зала. Некоторое время они шли по коридору молча. Она смотрела то на него, то в окна — день клонился к закату. — Кажется, будто кто-то залил небо кровью, — вдруг сказала Таринская, видимо, поймав его взгляд. Рейстлин снова скептически взглянул на небосвод — он был скорее тёмно-розовым, с позолотой. Ничего похожего на кровь. Поэтому Маджере ответил: — Нет. Она замерла, вынуждая его остановиться у одного из окон. Рейстлин сразу вспомнил, как увидел её в тот день сидящей на подоконнике, как она упала — бледная, слабая… Раздался в голове голос Помфри — слегка сочувственный, но больше — негодующий: «Она хотела похудеть. Сама призналась». Идиотка! И сейчас ещё мнётся, молчит… Не выдержав, бросил желчно, зло: — Ну чего вы хотели? Связали мне носки? От лица Таринской точно отлила вся кровь, но затем она взглянула на него и сказала ледяным тоном, словно щит перед собой выставила: — Нет. А надо было? Смешавшись, он пробормотал: — Конечно, нет. Таринская ничего не ответила — молчание неумолимо затягивалось. Маджере повторял себе, что нужно просто уйти. Зачем он стоит с ней у окна? Чего ждёт? Почему теперь и ему кажется, будто небо багровое, будто кто-то умер мучительно и грязно, забрызгав кровью облака? Наконец Таринская сказала, снова встречаясь с ним взглядом, явно делая над собой усилие: — Я хотела поблагодарить вас, профессор, за то, что отнесли меня в больничное крыло. Наверняка это было тяжело. Её голос теперь звучал мягче, будто она раскаивалась, почти извинялась за свой выпад. Хотя… Рейстлин не мог винить её за резкость, его собственная острота, повлёкшая такую реакцию, казалась мальчишеской и… пожалуй, излишне жестокой. «Нелепо столь сильно злиться на ученицу — ну, решила похудеть до смерти, мне-то какое дело». И он ответил весьма спокойно: — Ошибаетесь. Совсем не тяжело. Отвёл взгляд, чтобы не увидеть, как разрушается её благородная красота, как оборачивается пылью и становится ничем всё чистое и трагическое, скрытое в гармоничных чертах. Сейчас Таринская казалась очень грустной, хоть и пыталась это скрыть. «Что с ней происходит? Почему она не подошла раньше?» Отмахнувшись от этих вопросов, Маджере сказал: — Не голодайте больше. Все эти ваши модные журналы… или где вы такого набрались — глупость несусветная. Таринская вдруг нахмурилась — будто хотела что-то сказать, возразить… И такое у неё было серьёзное, одухотворённое лицо, что Рейстлину показалась абсолютно безумной мысль, будто она могла бы лишать себя еды в погоне за стройностью. Это… мелочно, суетно. Не для неё. «Да откуда мне знать, — одёрнул он себя. — Надо будет выпить ещё кофе. Прочистить голову». Таринская сказала: — Хорошо… профессор. Доброго вам вечера. Он попрощался сухо и безлико. Кажется, Таринская собиралась остаться у окна… Ну и пусть. Ему-то какое дело. Рейстлин пошёл дальше, пытаясь выбросить из ноющей от боли головы все те нелепости, что поселил там разговор с ученицей. Особенно смущало сейчас собственное жалкое: «Конечно, нет». Разве таким голосом говорят с ученицами? «Это всё из-за головной боли… да и вообще я устал. А завтра — столько дел». Перед занятием дуэльного клуба Флитвик, подмигнув, напомнил Маджере о том, что завтра каждому преподавателю, участвующему в Хэллоуинском фестивале, нужно будет нарядить свою палатку («Уже выбрали волонтёров?» — поинтересовался Флитвик). «Вот же не было печали! Зачем вообще нужны эти глупые украшения? Что, если не повесить в палатке пару тыкв, никто не поймёт, что на дворе Хэллоуин? — злился Рейстлин, вспомнивший теперь о странной обязанности. — И волонтёры… терпеть рядом болтливых подростков! Да у меня точно голова взорвётся…» Размышляя так, Маджере спустился в подземелье. Собирался ускорить шаг, чтобы быстрее миновать замаскированный вход в слизеринскую гостиную, но его остановил оклик: — Профессор! И потом ещё взволнованное: — По… подождите, пожалуйста! Он обернулся и увидел, что Таринская быстро спускается с лестницы и бежит в его сторону. «Но зачем?» Маджере застыл на месте, давая ей догнать себя, не понимая, чего ещё она хочет. — Вы… — начал он, когда она оказалась рядом — запыхавшаяся, с немного растрёпанной причёской: из круглой шишки, которую она завязывала обычно, выбилось несколько прядок. — Профессор… — произнесла она, перебивая его. Всё в Таринской сейчас дышало решимостью. — Я… я хочу, чтобы вы знали… Я голодала не ради похудения. Я… мне это совсем неважно, понимаете? И не дожидаясь его реакции, добавила: — Всё это куда значительнее… но я не могу рассказать… — и снова спросила. — Понимаете? Рейстлин сощурился — вообще-то он готов был ей поверить, он ведь и сам думал, что вариант с похудением ей совсем не подходит… Да и говорила Таринская с такой интонацией — проникновенно, искренне. Для неё, определённо, очень важным было, чтобы он ей поверил. Приятно… приятнее, чем он мог признать. Поэтому Рейстлин не дал Таринской мгновенного облегчения, не ответил «понимаю», а спросил с холодком в голосе: — Так… зачем вы соврали мадам Помфри? Кажется, её щёки, и без того розоватые от бега, заалели. Она сказала, стараясь держать себя в руках: — Я знаю, что это было дурно… Но я не совсем соврала. Просто подтвердила её теорию, — затем она тяжело вздохнула и спросила с обезоруживающей надеждой. — Вы ведь верите мне? Рейстлин сглотнул и против воли сказал: — Верю. И уже когда Таринская, улыбнувшись — лучисто, завораживающе, — снова попрощалась с ним и ушла, Маджере твердил себе: «Надо было сказать, что это какая-то ерунда. Расспросить о причине… Или вообще не слушать. Проклятье!» Голова продолжала болеть, недовольство собой нарастало… Рейстлин скрипнул зубами: «Не буду я о ней думать. Она просто...». Он не знал, как её назвать. На банальную заносчивую чистокровку Таринская уже не тянула. Да и глупой не была, пусть он всю неделю и твердил обратное. Не переставая мысленно ругаться, Маджере поспешил скрыться в своей комнате.

***

— Мы с Джеймсом будем помогать Макгонагалл украшать её палатку, — сказала Лили, заплетая волосы в высокий хвост. Закончив с этим занятием, она взмахнула палочкой и подозвала к себе на кровать большую банку с тумбочки Эльзы. Сняла крышку и стала наносить на кончики волос бесцветное, пахнущее розами средство. Мэри, наблюдавшая за действиями Эванс со своей кровати, слегка нахмурилась: — А мне казалось, лучше сначала нанести средство, а потом уже заплетать волосы… Это ведь от сухости? — Ага, кончики ломаются — ужас, — откликнулась Лили, потом поинтересовалась. — А ты, Мэри? Помогаешь кому-нибудь из профессоров? Крис, ты, как обычно, пасс? — Мы с Эльзой, Анжелой и Джули будем у Глоунс, — ответила Мэри, пока Крисания отрицательно качала головой. Между тем Эльза, которая всё это время, не принимала участия в разговоре, сосредоточенная на нанесении утреннего макияжа — тюбики и баночки быстро сменяли друг друга в её руках, периодически в ход шли чары, — сказала: — Да, старушке нужна помощь. Профессор Матильда Глоунс и правда была самой пожилой из их преподавателей — в прошлом году она отпраздновала своё 110-летие. Тучная, с роскошной гривой пепельных волос, она любила говорить нараспев: «Зов судьбы, видения будущего — это музыка… Немногие способны её услышать». Крисания, например, такими способностями не обладала — считала, что если и есть в мире правдивые пророчества, то их определённо могут произносить только последователи истинного Бога. Поэтому Таринская не продолжила изучать прорицания после пятого курса и ничуть не жалела об этом: если Паладайн в своей милости решит подать ей знак, то точно не благодаря курсу профессора Глоунс. «Но вряд ли Небесный Отец изберёт меня… я пока ещё так слаба». Обсуждая завтрашний фестиваль, девушки постепенно оделись, причесались и отправились на завтрак. Крисания шла с ними, изредка поддерживая разговор. За трапезой Лили улыбнулась ей: — Как же хорошо, что ты снова нормально ешь! Крисания едва не подавилась своим бутербродом, но всё же вежливо кивнула. Лили уже отпускала подобное замечание пару дней назад, попутно рассказав историю о своей сестре Петунье, которая пару лет назад помешалась на похудении и едва не довела себя до больницы. Вспомнились слова профессора Маджере, сказанные вчера: «Не голодайте больше». Он был хорошим человеком и заботился о ней, вот только думал, будто она пустышка, которая способна голодать ради избавления от пары килограммов… Конечно, Крисания до недавнего разговора с ним подозревала, что он именно так и считает — принял версию мадам Помфри как логичную и понятную. И именно из-за этого Крисания почти неделю не осмеливалась подойти к профессору, поговорить с ним, поблагодарить… Волнение сжимало горло, каждый раз когда она хотела сказать ему простое «спасибо». И сердце начинало так быстро стучать… Вчера, после занятия в дуэльном клубе, она с трудом решилась на разговор с профессором. И потом… Её будто понесло с горы — стремительно, неостановимо. Она была дерзкой, решительной. Она побежала за ним, чтобы попытаться донести хотя бы часть правды! И сама теперь не верила в эту безумную смелость. Наваждение. Морок. И всё же… Вот он стоит — высокий, элегантный — смотрит на неё так странно, не поймёшь, что у него на душе. Будто недоумевает или решает что-то? Или хочет отчитать её за дерзость? Но затем… затем она видит, как кадык на его шее дёргается, и спустя пару секунд слышит столь нужное: «Верю». Профессор поверил ей, хотя она толком ничего не объяснила. Каждый раз, вспоминая об этом, Крисания не могла сдержать тёплую улыбку. И пусть то было грешно, а всё же реакция профессора будто даже сгладила её вину перед Паладайном. Такую мысль она допустила лишь раз, прогнала решительно. Однако… «Может, когда-нибудь я расскажу профессору об истинном Боге… и он поймёт. У тёти ведь получается говорить о нашей вере, помогать людям прийти к Паладайну. И я… я тоже однажды сумею». Правда, и у тёти случались неудачи. Та же Вальбурга Блэк очень холодно отнеслась к разговорам тёти о Паладайне… «Но, возможно, и миссис Блэк когда-нибудь прозреет». После завтрака Крисания отправилась в библиотеку, где провела полдня. В отличие от многих однокурсников, она не вызвалась помогать с украшением замка или палаток к Хэллоуину. Так было каждый год с тех пор, как их стали привлекать для подобной работы. Почему-то Таринской казалось: поучаствовать в фестивале — это не слишком скверно, а вот украшать, вкладывать свой труд… Нет. Тут она предпочитала держаться в стороне. Разобравшись с домашней работой — сильнее всего её увлекло эссе о лечебных свойствах редких лесных трав, — Крисания быстро пообедала и направилась к выходу из замка: хотелось прогуляться. По пути ей попадались ученики, украшавшие коридоры магическими тыквами, которые горели изнутри, пели песни или произносили ужасные «чёрные» шутки. Кажется, над одной из тыкв прямо сейчас колдовал Вуд… Или всё же нет? Она не стала приглядываться к широкоплечему парню, стоявшему у подножия дальней лестницы, а поспешила выйти на улицу. Палатки — оранжевые, фиолетовые и чёрные — расставили около Чёрного озера. Уже завтра все желающие смогут пройти испытания, подготовленные профессорами. Крисания давно была знакома с системой: палатки с оранжевыми знаками предназначались исключительно для первокурсников — там для них устраивали магические шарады, викторины, раскрывающие историю праздника, а также в меру пугающие задания, ещё детям обязательно давали много сладостей. Напротив — в чёрные палатки пускали только учеников пятого, шестого и седьмого курсов: им нужно было продемонстрировать своё магическое искусство, проявить смелость, смекалку и столкнуться лицом к лицу с чем-нибудь ужасным и мерзким (Крисания пару лет назад попала в руки склизкого создания без глаз, которое норовило её поцеловать — едва отбилась). Все остальные палатки — фиолетовые — были открыты для учеников любого возраста. Правда, первокурсникам, всегда стремившимся в палатки для старших, могли отказать во входе — на усмотрение ответственного профессора. Взгляд Крисании остановился на чёрной палатке. Таких пока насчитывалось только две, и она не сомневалась в том, что за одну из них должен отвечать профессор Маджере. Куда без преподавателя ЗОТИ на Хэллоуинском фестивале… «Интересно, как он нарядит свою палатку? Уже сделал? Или ещё нет?» Движимая любопытством, она поплотнее запахнула мантию, края которой трепал холодный ветер, и подошла поближе к палатке. Тишина. Прислушалась — нет, ничего. Будто профессор вовсе не приступал к украшению, будто палатка была пустой. «Да и его ли эта? А вторая чья? Слизнорта? В прошлом году он был в чёрной…» Не дав себе хорошенько подумать, Крисания проскользнула в палатку — услышала слабый плеск вод Чёрного озера за спиной. Эта палатка стояла ближе всего к водоёму. Темнота, хоть и не абсолютная, окружила Крисанию — она взмахнула палочкой и произнесла «Люмос». Тут же увидела, что палатка, как обычно и случалось на празднике, была расширена чарами изнутри — от входа тянулся куда-то вдаль длинный коридор. Крисания огляделась и заметила небольшой стол, а на нём — какие-то записи и початую чашку чёрного кофе, кажется, в напитке плавали крохотные частички корицы. Улыбка тронула губы Таринской: она уже заметила, что если профессор Маджере приносил на занятия кофе, то только такой. Ни капли молока. Но где он сам? Ушёл вглубь палатки по коридору? «Идти за ним… Нет, это слишком». Отодвинувшись от стола, Крисания выхватила взглядом наваленные у одной из стен украшения — тыквы, фигурки летучих мышей, ненастоящие человеческие кости, колбы с чем-то, похожим на мозги («Муляж, конечно!»), мерцающие водоросли, светящиеся шары... Кажется, профессор медлил с украшением. Крисания покачала головой — если он значительно расширил палатку, то на декор такого большого пространства уйдёт много времени. И ведь это традиция: украшать вместе — преподавателям и ученикам… Крисания обвела взглядом тыквы и летучих мышей. А, может, нет в этом ничего ужасного — поучаствовать в подготовке к Хэллоуину? Разве дурно — помочь хорошему человеку, создать себе и другим ученикам нужное настроение? Профессору Маджере будет тяжело справиться тут в одиночку, а он ведь столь часто кашляет, утомляется, переболел недавно… Можно ли сейчас просто уйти из палатки, сделать вид, что её это не касается? Или у него есть волонтёры? Нет… если бы были, то они бы уже трудились тут. Профессору точно пригодится её помощь… «Я всегда надеялась на то, что Паладайн слишком велик, чтобы уделять внимание подобным мелочам — участвую я в Хэллоуинском фестивале или нет… И, может, он и тут не станет возражать? Я же сама придумала то странное правило о том, что мне нельзя помогать в подготовке… Возможно, я и вовсе прикрывала так свою лень. А значит… значит…» Прикусив губу, Таринская направила палочку на одну из тыкв с аккуратно вырезанной лукавой улыбкой и заставила её светиться изнутри, а потом — взлететь. Крисания поместила тыкву над столом и улыбнулась. Нужно так же распределить тут ещё тыквы четыре, самую большую — подвесить в центре, как раз над тем местом, где сейчас стоит Крисания. «Хорошо получается. Да… я правильно поступаю, помочь ближнему — это богоугодное дело, и неважно, что речь о Хэллоуине. Паладайн ждёт от своих последователей истинной доброты, силы духа. Я… — она с тоской вспомнила о недавнем сокрушительном провале. — Я ещё слаба телом… Но я буду стараться. В ноябре точно выдержу десять очистительных дней… или больше. Нужно больше. Неважно, что там думает мадам Помфри — раз у тёти получается, то и я смогу. Необходимо лишь усерднее молиться». Думая о будущем акте смирения и очищения, Таринская продолжала работать: добавила ещё немного летучих мышей, зачаровав их на движение… — Не знал, что приглашал вас в помощницы, — раздался за её спиной голос профессора. Крисания вздрогнула, потеряла концентрацию и не смогла удержать тыкву, которую подвешивала к потолку палатки. Несчастная тыква ударилась о землю и развалилась с печальным треском. Хорошо хоть, произошло это в одном из углов, а не в центре палатки, где стояла Таринская. — Я… — начала Крисания, не зная, как объяснить своё поведение. Профессор Маджере тем временем подошёл к ней — он казался задумчивым, будто вновь и вновь оценивающим её. У Крисании возникло ощущение, что прежде чем профессор заговорил с ней, он долго стоял в коридоре, наблюдая и размышляя. Сейчас профессор лёгким взмахом палочки очистил угол, куда упала тыква, и сказал с долей небрежности: — Там ещё много всего нужно украшать. Берегите тыквы. «Значит... он не против моей помощи? Я правильно понимаю?» Уточнять не хотелось, поэтому Таринская просто сказала: — Хорошо. Кивнув, Крисания вернулась к своей работе. Профессор Маджере снова скрылся в тёмном коридоре, и она уже подумала, что будет украшать палатку одна («Ну и ладно. Я обязательно справлюсь!»). Но через некоторое время он вернулся, окинул оценивающим взглядом её работу — светящиеся тыквы под потолком палатки, снующие между ними летучие мыши, несколько плавающих в воздухе светящихся шаров… — Неплохо. Правда, я смотрю, вы не использовали ни мозги, ни кости… боитесь? — Нет. Просто без них лучше. Профессор хмыкнул: — Ну тогда мозгами и костями займусь я. Он приглашающе кивнул, параллельно магией призывая весь декор последовать за ними. Крисания поймала себя на желании беспричинно, глупо улыбнуться. Она и профессор занимались общим делом, порой перебрасывались репликами… Это было так просто и приятно. Ей всё казалось — она спит. — Почему не спрашиваете, что я приготовил для желающих испытать себя? — спросил профессор Маджере, чарами расплёскивая по стене очередную порцию мозгов — они бугрились, образовывая гадкие влажноватые наросты, и так застывали, будто ждали какого-нибудь бедолагу, который залезет в них рукой. — А вы разве ответите? — удивилась Таринская, подсвечивая изнутри новую тыкву. — Вот приду завтра и узнаю. Профессор отрицательно покачал головой, его льдистые глаза блеснули золотом, — всё же странно это, и почему так происходит? — тонкие губы искривила усмешка: — Нет. Раз уж вы вызвались в волонтёры, то завтра останетесь без праздника. Будете тут со мной дежурить. Он ожидал, что Крисания расстроится? Или нет? Хотелось бы ещё раз посмотреть в глаза профессора, но он уже отвернулся, кашлянул в кулак, как-то странно посмотрел на собственные пальцы и поспешно приложился к фляжке, с которой не расставался. — Как скажете, — улыбнулась Крисания. — А кто-нибудь ещё у вас в помощниках будет? Очень хотелось услышать: «Нет». Хотя обычно каждый из преподавателей выбирал двух учеников — волонтёрам полагалось обновлять магию на украшениях, помогать в организации заданий, в крайнем случае — бежать за мадам Помфри, если кому-то станет плохо во время фестиваля… Хотя обычно большую часть времени помощники просто приносили профессорам кофе или сладости и поправляли тыквы (не из необходимости, а чтобы не скучать). И если украшать палатки за день до фестиваля любили многие, то желающих поволонтёрить на самом празднике всегда находилось мало. Но Крисанию слова профессора о её завтрашней роли порадовали — значит, он и правда хорошо к ней относился. И ещё теплее стало на душе, когда профессор сказал: — Нет. Вы и одна справитесь. «Он действительно верит в меня!» Спустя некоторое время, когда профессор стал строить заборы из костей в конце коридора, а Крисания увлеклась подвешиванием водорослей к потолку («Заколдуйте их так, чтобы время от времени они падали ученикам на головы», — велел профессор Маджере. Решение показалось Крисании жестоким, но что поделать…), она спросила: — Так… что тут будет? Профессор повернулся к Крисании. Только сейчас она осознала, что, развешивая водоросли, постепенно подошла совсем близко к нему. В магическом свете, которым волшебная палочка профессора озаряла коридор, Таринская могла разглядеть красные прожилки на склерах его глаз и ещё — неожиданно густые ресницы, такие чёрные. — Профессор? — спросила она, потому что он будто застыл на мгновение. Он так смотрел… Потом резко отвёл взгляд, отошёл на шаг — поближе к строящемуся костяному забору — и наконец объяснил: — Я создам лабиринт, полный артефактов… Гребень, наводящий глубокую тоску. Ножницы, которые воскрешают все самые худшие воспоминания. Камень, причиняющий боль… Профессор называл и другие предметы — ужасающие, несущие мрак и страдания, — но говорил он о них так, точно речь шла о чём-то прекрасном. О чистой, нежной поэзии. О редкой, берущей за душу музыке. Крисании стало не по себе от тона профессора — сердца будто коснулось что-то холодное. «На занятиях он никогда не говорил о тёмных артефактах с такой… любовью? Упоминал их довольно спокойно, отстранённо. А сейчас… неужели он восхищается подобным? Я думала, для него главное — борьба с тьмой, уничтожение жутких вещей…» — Конечно, проходить лабиринт ученики будут по двое — это даст им дополнительный шанс опознать предмет как тёмный артефакт. А когда кто-то дотронется до артефакта, другой подаст мне сигнал. Вам тоже нужно будет смотреть за этим, мисс Таринская. Вдруг я не замечу. — Вы… думаете, что кто-то коснётся… Профессор кинул на неё удивлённый взгляд: — Разумеется. Мысль об учениках, рискующих стать жертвами тёмных артефактов — пусть и ненадолго — явно нисколько его не тревожила. «Почему?.. Он ведь спасал людей от магии артефактов… Он…» Или профессор Маджере полагал, что подобный жестокий урок поможет ученикам не допустить ошибки уже за границами палатки — в обычной жизни? В… борьбе с Ним? — А точно… не будет сильных травм? — спросила наконец Крисания, которую одолевали противоречивые мысли и сложные чувства. — Мадам Помфри всем поможет, — отозвался профессор, пожав плечами. Потом произнёс чуть более мягко. — Только вы сами не попадайтесь, мисс Таринская. И холод отступил. Крисания кивнула, обещая. …Позже, в своей постели, укрывшись одеялом с головой, Крисания мысленно прокручивала в голове этот разговор. «Он… заботится обо мне? Или просто не хочет остаться без волонтёра? Не знаю… Но если бы не заботился, не донёс бы тогда до больничного крыла, да? Хотя… он бы любого ученика туда донёс, верно? И… эти тёмные артефакты — он любит их? Но за что? Наверняка ведь именно из-за них произошла та загадочная и жуткая трагедия… Или нет? Вот бы знать…» Крисания вздохнула, перевернувшись на другой бок. «Почему профессор Маджере — такой сложный?.. И почему мне столь сильно хочется его понять?»