Глава седьмая. Тьма за порогом

Когда Рейстлин вошёл в палатку, Таринская уже была там: сидела на стуле и перебирала какие-то листы, вчитывалась. Сосредоточенная. Спокойная. Маджере поймал себя на том, что отстранённость Таринской, то очевидное достоинство, с которым она держалась, не раздражали, а даже… умиротворяли. Странно. Но недурно. Почувствовав его присутствие, девушка подняла глаза от бумаг. Её левая ладонь дёрнулась, точно она хотела прикрыть написанное, спрятать. Однако, посомневавшись мгновение, она не стала этого делать. «Скрывает что-то? Любопытно…» — Доброе утро, мисс. — Здравствуйте, сэр. Поздоровались почти одновременно — будто на мгновение обменялись голосами под сводами украшенной палатки. Улыбка изогнула уголки губ Таринской — кажется, Рейстлин невольно скопировал это её выражение лица. Что-то промелькнуло в воздухе… Маджере обратил внимание на небольшой стол, у которого сидела девушка, — на нём стояли две чашки кофе солидного размера и тарелка с бутербродами, — спросил, сметая хрупкое мгновение: — Настолько любите кофе, что собираетесь пить его из двух чашек? «Что за ерунду я несу». Таринской его слова не показались глупостью. Она явно не ожидала от Маджере колкости, резко покачала головой: — Нет, конечно. Это вам, — она пододвинула одну из чашек поближе к Рейстлину, и он заметил в чёрном ароматном кофе мелкие частицы корицы. Уловил лёгкий, пряный аромат. «Знает, запомнила…» Таринская продолжила несколько смущённо, словно он мог всерьёз обвинить её в жадности: — И вот бутерброды… Вы любите — с красной рыбой? Её серьёзный тон заставил Маджере беззлобно усмехнуться, а затем — сказать, объяснить с несвойственной ему мягкостью: — Да, я возьму один, — он присел на второй стул. — И про кофе… это же была шутка… вроде того. Их взгляды снова встретились. В неровном магическом свете, царившем в палатке, глаза Таринской казались особенно тёмными — графитовыми. — Я поняла, что шутка, но не сразу, — ответила она с полуулыбкой. Затем он отпил кофе из своей чашки, а Таринская стала убирать листы в сумку. Рейстлин смотрел то на девушку, то на тыкву, которая парила за её спиной. Накануне тыквы на этом месте не было. Не планировалось. Видимо, Таринская добавила её сегодня, когда пришла. «Посчитала, что висящих под потолком недостаточно?» Рейстлин не собирался брать Таринскую в помощницы, но теперь казалось, будто он так и задумывал с самого начала, будто она действовала по его тайному замыслу. «Исполнительная, с чувством вкуса, неболтливая… Хорошо, что она проявила инициативу. Интересно — почему? Все остальные профессора выбрали себе волонтёров, а её не взяли? Или она каждый год помогала преподавателю ЗОТИ?» Маджере сделал ещё глоток свежесваренного, ароматного кофе из кружки, взял с тарелки бутерброд и откусил половину. Вкусно… рыба буквально таяла на языке. Да и надо признать — инициатива Таринской оказалась очень кстати, ведь обед Рейстлин пропустил: увлёкся изучением труда Гэвила Ольриджа — волшебника, утверждавшего, что его прадед умел путешествовать между мирами. Книга Ольриджа изобиловала ненужными подробностями, однако его прадед упоминал «тёмную богиню» и это уже было интересно. «Возможно, и удастся узнать что-то полезное. Как прадед Ольриджа путешествовал между мирами? Почему сведений об этой практике критически мало? Очевидно, подавляющее большинство волшебников вообще не знает о существовании других миров — как так вышло?» Размышляя, Рейстлин мимоходом взглянул на собственные пальцы, сжимающие бутерброд. Обыкновенные. Белые. «Но надо будет выпить порцию зелья до начала фестиваля, раз срок его действия в последнее время сократился. На всякий случай». Наметив этот маленький, но важный пункт в плане, Рейстлин посмотрел на Таринскую — та тоже пила кофе, а вот к еде не притронулась. «Она ведь не начнёт снова голодать по этой своей таинственной причине?» — нахмурился, но промолчал, похоронив вопрос в тишине между ними. Сказал деловито: — Скоро начнётся церемония открытия фестиваля. Я не участвую в представлении, но надо будет выйти из палатки. Рейстлин бы с удовольствием остался в палатке, где установилось столь редкое в его мире, приятное спокойствие, однако так открыто нарушать порядок не стоило: ему ни к чему повышенное внимание Дамблдора. Таринская кивнула, затем спросила, явно опасаясь, что он не ответит, что она нарушает субординацию: — Профессор, а когда вы учились, фестиваль проходил так же? Церемония открытия, палатки… В её вопросе не было ничего неуместного, поэтому Рейстлин сказал: — Да, всё то же самое. И обязательно большой пир в конце дня. — И вы любили фестиваль? «Любил»?.. Слишком сильное слово». Ему нравилось проходить испытания в палатке профессора Вэнс, преподававшей ЗОТИ в годы его обучения. Её испытания были весьма занимательны, но остальное — весь этот шум, гам, первокурсники с липкими, перепачканными в шоколаде руками, так и норовящие наткнуться на тебя и обтереть всю гадость о твою мантию… — Было неплохо. Но я предпочитаю более спокойный досуг, — ответил Маджере и хотел спросить, нравится ли Таринской фестиваль — и возможно, всё же узнать, почему она решила стать волонтёром в его палатке, однако тут из-за тканевой стенки послышалось: — Профессор Маджере? Голос Дамблдора. Только этого не хватало. Общаться со стариком не было никакого желания — настроение мгновенно испортилось. Между тем Дамблдор не стал дожидаться, когда Рейстлин откликнется. — Добрый день, — поздоровался он, входя в палатку. На губы Дамблдор нацепил доброжелательную улыбку, в которую Маджере ни на секунду не поверил. Взгляд старика остановился на Крисании. — Мисс Таринская… приятно видеть вас в рядах волонтёров. «Что это значит — раньше она не была ничьей помощницей? Хотя… неважно. Какое мне вообще дело». Таринская поздоровалась с Дамблдором вежливо, но, как показалось Маджере, холоднее, чем могла бы. Видимо, и ей не понравился этот внезапный визит. — Есть разговор, — сказал Дамблдор Рейстлину, взглядом указывая на выход из палатки. Маджере не стал спорить. Смысла не было. Оставив практически опустошённую чашку на столе, он вышел вслед за директором на улицу. Свежий ветер перебирал рябь на Чёрном озере, точно тасовал колоду карт. Так когда-то — если отец не мог увидеть — делала мать. Самодельные, оставшиеся от её бабушки карты якобы открывали матери будущее… Стоит закрыть глаза и можно увидеть её нежную руку, застывшую над очередной картинкой, у которой она искала утешения. «Зачем я это помню?» — Не очень-то вежливо с вашей стороны, так и не зайти ко мне на чай. Не боитесь, что я почувствую себя обиженным? — подошедший близко-близко к воде Дамблдор задал свой вопрос деланно невинным тоном… Исчезли все мысли о прошлом, о той смущающей, но умилительной путанице, что царила в материнских взглядах — вера в приметы, гадания на картах, походы в церковь и порой соблюдение поста… Рейстлин сказал холодно: — Не думал, что вы столь чувствительны. Дамблдор окинул его пронзительным взглядом: — Возможно, стоит провести в Хогвартсе конкурс острословия. У вас будет шанс побороться за первый приз, — затем директор сказал с нажимом. — Я знаю, что вы игнорируете не только меня, но и тех коллег, о которых я вам говорил. Профессора Слизнорт, Флитвик, Макгонагалл, наша незаменимая мадам Помфри — все они могли бы стать вашими союзниками… Рейстлин поднял руку. Хотелось ответить что-то резкое, но он посчитал прямую грубость мальчишеством. И поправив другой рукой волосы, выбившиеся из заплетённого с утра хвоста, сказал: — Библиотека Хогвартса полностью устраивает меня в качестве союзника. Но ведь вы не обо мне пришли поговорить. В этом Маджере не сомневался. Дамблдор может сколько угодно изображать, что ему небезразлична судьба Рейстлина, но, на самом деле, старику плевать, избавится ли тот от проклятья. Ничего удивительного — всё в норме. Раздражают лишь попытки Дамблдора сделать вид, будто он пригласил Рейстлина в Хогвартс ради него самого, а не по своим причинам. — О вас тоже, — упорствовал старик. Его тёмно-фиолетовая мантия с золотым шитьём переливалась на солнце. Затем, помолчав некоторое время, точно это могло придать его нелепому заявлению вес он всё же сдался, выдал истинную причину своего визита: — Скажите… вы давно получали известия от своего немецкого наставника? Рейстлин приподнял бровь: вот это уже было интересно. Зачем Дамблдору понадобился Айгер? А поделиться такой информацией несложно: — Давно. Вспомнилось, как при прощании Айгер говорил: «Жаль, Маджере, что тебе по условиям договора нужно отработать в аврорате целых пять лет. Такая растрата времени… — усмехался. — Точно не найдёшь денег, чтобы вернуть министерству за обучение? Мог бы остаться при мне». Это «Остаться при мне» до сих пор звучало в ушах оплеухой. И даже когда отчаяние сжало Рейстлина кольцом, когда нужда схватила за горло, и не было иного пути, он не написал учителю. Не попросил о помощи. Он… начал создавать тёмные артефакты. И, к удивлению Маджере, Айгер объявился сам — не лично, конечно. Прислал записку: «Наслышан о твоём горе. Помочь не могу. Женился». Лаконично и малопонятно. Известие о женитьбе особенно поразило Рейстлина — он полагал, что его наставник, столь глубоко познавший тьму, презирает брак и прочие мещанские условности. Но сейчас важно не это: почему Дамблдор заинтересовался Айгером? Что директору понадобилось от него? Дамблдор уловил очевидный вопрос во взгляде Маджере — хмыкнул: — Если хотите ответов, придётся всё же зайти ко мне на чай, — потом добавил. — Вам ведь известно, что профессор бесследно исчез? «Бесследно исчез, но при этом ведёт со мной переписку… Так вы, получается, думаете?», — усмехнулся про себя Маджере. Ответил сухо: — Да, доходили слухи. И весьма тревожные. Но у Рейстлина хватало своих проблем — некогда было всерьёз беспокоиться о судьбе Айгера. Да и зная своего бывшего наставника… Маджере всё же больше верил в то, что тот скрылся по собственному желанию. В их нынешние мрачные времена это не казалось чем-то удивительным. — Весьма заблаговременно, — меланхолично сказал Дамблдор и умолк, ясно показывая, что разговор ещё будет продолжен позже. Но прежде чем оставить Рейстлина в покое директор заметил: — Если вам вдруг удастся связаться с ним… дайте знать. Маджере не стал провожать Дамблдора взглядом — много чести. Но и в палатку возвращаться не спешил. Прикрыл глаза и утонул в постепенно наполняющемся голосами учеников — взбудораженных предстоящим весельем — чистом октябрьском воздухе. В интересе директора к Айгеру крылось нечто важное… вне всякого сомнения — связанное с войной. Знания Айгера — бездна мрака. Вряд ли Дамблдор — пусть он и не гнушается спорных методов, заманил же Рейстлина в Хогвартс шантажом — хочет использовать для победы особо тёмные заклинания, разработанные немецким профессором. Да и откуда Дамблдору знать о самых запретных экспериментах Айгера? Но вот основная специализация бывшего наставника — тёмные артефакты — ни для кого не секрет. «Артефакты… ведь именно моя работа с артефактами интересовала Пожирателей — хотя тот, кто пытался меня завербовать, в основном бросал общие фразы, но кое-чем себя выдал… И пожиратели могут работать в двух направлениях: стараться разыскать Айгера для своего Лорда и… на всякий случай предложить сотрудничество мне. Кхм… да, звучит логично: Дамблдор интересуется Айгером, потому что того ищет Волдеморт. А Айгер очевидно скрылся заранее, чтобы не дать ни той, ни другой стороне отыскать себя. Он ведь обмолвился однажды о том, что устал от войн, а тут ещё — молодая жена под боком… Кто же захочет рисковать собой при таких условиях». Усмешка искривила губы Рейстлина — на мгновение показалось, что наставник стоит рядом, поглаживает свою бороду и кивком подтверждает каждую мысль Маджере. Не расставаясь с этим образом, Рейстлин повернулся спиной к озеру, за столетия впитавшему в себя столько бесед и умолчаний, и пошёл в палатку.

***

Профессор Макгонагалл, стоявшая на противоположном берегу Чёрного озера, подняла ввысь волшебную палочку, сказала что-то — сверкнули белые искры, а затем на постепенно темнеющем осеннем небе расцвели изображения огромных оранжевых тыкв. Сначала они были плоскими, но потом приобрели объём, и Крисании даже показалось, что в воздухе пахнет запечённой тыквой — сладковато, аппетитно. Огромные плоды пустились в пляс, замерцали… Тыквы улыбались и подмигивали ученикам, пока между ними на небе оживала надпись «Ежегодный Хэллоуинский фестиваль». Профессор Флитвик взмахнул палочкой, и рядом с постепенно уменьшающимися тыквами закружились стаи летучих мышей — столь же иллюзорных, сколь и тыквы. Сначала все летучие мыши были чёрными, но затем по воле своего создателя они стали перекрашиваться в бордовый, зелёный, синий. Толпа учеников, окруживших Чёрное озеро, ответила на выходку самого молодого из профессоров дружным смехом. Флитвик в ответ шутливо погрозил весельчакам пальцем, а затем мыши и тыквы, сплелись в единый водоворот, который обернулся целой россыпью чудовищ: банши со всклокоченными волосами, пугающие химеры, дементоры… Монстры стали приближаться к ученикам — некоторые девушки, наверняка просто балуясь, начали вскрикивать и закрывать глаза. Крисания же смотрела то на иллюзорных чудовищ, то на озеро, в котором отражались мерцающие силуэты — казалось, именно в его тёмных водах и родились эти создания. И мысль о том, что у существ этих, подобно людям, был момент рождения — момент, когда они ещё не могли быть ни в чём виновны — вдруг поразила и захватила Крисанию. «А ведь их тоже сотворил Паладайн — как всё в любом из миров… И значит, в них должно быть что-то невинное, светлое… Но, кажется, люди никогда не пытались понять их». Думал ли о чём-то подобном профессор Маджере? Он стоял рядом с Крисанией, плотно закутавшись в свою чёрную мантию, ветер трепал его убранные в хвост тёмные волосы. Профессор казался столь сосредоточенным на собственных мыслях — кажется, он был далеко от праздника… Но где? Когда дементор в потрёпанном балахоне оказался рядом с Крисанией и потянул к ней длинные костлявые руки с серой, отслаивающейся кожей, она слегка вздрогнула — от неожиданности, но не закричала, не закрыла лицо ладонями. Это ведь просто иллюзия. В отличие от настоящего дементора, его магическая копия не наводила ужас, не сгущала вокруг себя пространство, заливая всё в мире холодом. Таринской не доводилось испытывать подобного — к счастью, — однако она хорошо помнила описания из книг… Безысходность. Ощущение гнетущей тоски… Нет, здесь и речи о таком не шло. Дементор прокрутился вокруг Крисании и поднялся в воздух. Директор Дамблдор — интересно, о чём он говорил с профессором Маджере перед началом фестиваля? — вышел вперёд и громко похвалил своих коллег за устроенное представление. Затем директор пожелал ученикам хорошо провести время на фестивале: — Выбирайте палатки себе по силам и помните: для прохождения испытаний важна не только магическая мощь. Острый ум многого может добиться и без волшебства… но у нас-то с вами и колдовские силы есть. Наверное, профессор Дамблдор подмигнул ученикам — Крисания не смогла разглядеть его выражение лица, слишком далеко находилась. Но слышала недоумённый ропот. «Острый ум многого может добиться и без волшебства». Верные слова, но весьма странные в магической школе. Или директор хотел напомнить о том, что маглы не хуже волшебников? «Или… я придаю его словам слишком большое значение?» — Мисс Таринская… пойдёмте, — сказал профессор Маджере, указывая рукой в сторону палатки, которую девушка про себя с гордостью и нежностью называла «нашей». Сейчас Крисания последовала за профессором — приятно было, что их связывает общее дело. Жаль, фестиваль завершится сегодня вечером. Вот бы он шёл неделю… или две. Когда они оказались в палатке, профессор взглянул на Крисанию и выразительно кивнул на стул, явно ожидая, когда она сядет. Таринская поначалу хотела отказаться — она не особо устала, пока стояла, но потом поняла: профессор сам желает присесть, и ему будет некомфортно, если она останется на ногах. Так и вышло: как только Крисания опустилась на свой стул, профессор устроился рядом с ней — совсем как до прихода директора, только без кофе. Два бутерброда с красной рыбой ещё оставались на тарелке, но выглядели уже не так аппетитно. Оценив обстановку, Крисания предложила: — Профессор, принести вам кофе? Или, может, новых бутербродов? С чем хотите? На лице профессора отразилось удивление, он заметил с той иронией, к которой Крисания привыкала всё больше и больше: — Не думал, что похож на человека, который делает по десять перекусов в день. Лёгкий смешок сорвался с губ Таринской. Она отрицательно покачала головой: — Совсем нет. Просто… подумала, вдруг вам что-то нужно. Я ведь ваш волонтёр сегодня. — Всё в порядке, — произнёс он с приятной, успокоительной интонацией. Потом профессор спросил, потирая идеально выбритый подбородок: — А эти бутерброды, — ладонью показал на тарелку. — Вы… велели домовикам принести в палатку? «Он так спрашивает… точно про тот шарф. Думает: раз я чистокровная, то умею только домовикам приказывать?» Вопрос о домовиках в поместье Таринских был сложным — тётя всегда подчёркивала, что Паладайн осуждает рабство, но вместе с тем он же велел заботиться о слабых, направлять тех, кто нуждается в руководстве. А домовым эльфам, при всей их магии, требовался… опекун, наставник — хозяин. Года четыре назад Крисания, снедаемая противоречивыми размышления об участи домовиков, спросила у своей милой эльфийки Тессы, не хочет ли она на свободу, а та в ответ разразилась ужасными, разрывающими душу рыданиями, просьбами не выгонять её, мольбами простить, если не угодила… Нет. Отпустить домовых на свободу было бы жестоко по отношению к ним, но Крисания очень хотела, чтобы в каждом доме с ними обращались так же хорошо, как в их поместье. Однако профессору она, конечно, сказала только: — Нет. Я сама левитировала кофе и бутерброды до палатки. Взяла провизию, конечно, у эльфов на кухне, — заметив, с каким интересом преподаватель слушает её, Крисания добавила. — Признаться, мне раньше не доводилось бывать на кухне, но я спросила у однокурсницы, как туда дойти. Эльфы там очень дружелюбные… Ну, эльфы — все такие. В голубых глазах профессора плясали золотые искорки. Он кидал на Крисанию короткие, но очень глубокие взгляды, значение которых ускользало от неё. Она кожей ощущала, что он делает какие-то выводы, о чём-то размышляет… «Обо мне? Он… считает меня интересным человеком?» Такой вывод льстил, делал тело особенно лёгким, а мысли — прыгучими. Странное, непривычное состояние. — Думаете, эльфы созданы, чтобы служить волшебникам? — вопрос профессора прозвучал резко, поубавил восторги Крисании. «Он… снова понял меня как-то не так. О, Паладайн… почему столь сложно порой выражать собственные мысли?» Обращение к Богу среди светского разговора, конечно, было слабостью. Крисании стало стыдно за себя. Она сказала твёрдо, стараясь смотреть ему в глаза: — Вы так говорите, профессор Маджере, словно я имела в виду что-то дурное… Но я только сказала, что эльфы — добрые и всегда рады помочь, если ты их о чём-то попросишь… Вежливо, конечно. — Вот что, — сказал профессор. Хотел что-то добавить, но вдруг закашлялся и пока искал свою фляжку в потайных карманах мантии, пока пил из неё — Крисания постаралась не смотреть на него, она чувствовала, ему неприятно внимание в подобный момент… вот если бы она могла помочь! — в палатку зашли первые посетители. Это были Лили и Джеймс. Кажется, за ними следовали Сириус и Ремус. «Наверное, Питер тоже — там. Просто его не слышно». Сириус, судя по отрывкам, которые доносились до Крисании, возмущался из-за того, что Джеймс решил проходить испытание в палатке вместе с Лили, а не с ним. — Совсем отбился от рук… — расслышала Крисания ворчание Блэка, а вот каким словом он назвал друга не поняла, что-то вроде «с.х…». «Какое-то новое ругательство? И… Сириус же несерьёзно обиделся?» Крисании казалось, что Блэк должен радоваться за лучшего друга… Хотя, возможно, она чего-то не понимала в мужской дружбе. Так или иначе, Лили и Джеймс приступили к испытанию — они зашли в лабиринт, а всем остальным (Блэк, Люпин и Петтигрю всё же попытались войти в палатку вслед за друзьями) профессор Маджере велел дождаться своей очереди. — Мы ещё вернёмся, — пискнул Питер. Крисания успела заметить, что он заискивающе взглянул на Блэка, будто искал его одобрения. Кивнул ли Сириус другу? «Дружит ли Блэк с Петтигрю? Или принимает его в общей компании только из-за Поттера?» Размышляя о тонкостях взаимоотношений однокурсников, Крисания подошла к профессору Маджере, который снова сел на свой стул. Отодвинув в сторону пустые чашки и тарелку, он положил на освободившееся место зеркало — мутноватое, в бронзовой оправе. Затем протянул руку, явно готовясь сотворить беспалочковую магию, — в тусклом свете, озарявшем палатку, длинные пальцы профессора показались Крисании золотистыми, — но в последнюю секунду, закусив губу, остановился. Всё же достал свою длинную волшебную палочку и взмахнул ею, еле слышно произнеся заклинание. Крисания, стоявшая за плечом профессора, увидела, как зеркало засветилось синим, и уже через секунду пред ними предстали две фигуры — Джеймс и Лили. Они шли по лабиринту, который Таринская ещё вчера украшала вместе с профессором, только теперь извилистые коридоры казались куда более зловещими… и точно находились в заброшенном, захваченном тёмной магией поместье, где под потолком летали тыквы и светились мерцающие водоросли. Крисания видела кирпичные стены, покрытые мхом, дикими мелкими алыми цветами и теми самыми неприятными на вид искусственными мозгами. И среди этого ландшафта — завораживающе-пугающего, отталкивающего, но вместе с тем будто призывающего протянуть руку и коснуться — находились деревянные полки с вещицами. — Артефакты? — высказала догадку вслух Крисания. Профессор, до того почти не отрывавший взгляд от зеркала, обернулся к ней: — Некоторые — да, лежат на полках среди прочих предметов — абсолютно безобидных. Другие артефакты впаяны в стены, скрыты в полу. У них… разные свойства. Некоторые призывают человека, заставляют взять себя в руки, подчиняют разум. Другие создают ловушки, которые можно уничтожить боевой магией… И снова этот тон — полный восхищения и удовольствия, но с такой тёмной, пугающей нотой. Крисания не могла не думать о том, что профессор Маджере сейчас проводит на учениках занимательный опыт, а не стремится научить Поттера и Эванс чему-то полезному для борьбы со злом. С другой стороны… одно будто бы не мешало другому. «Тёте бы не понравилась такая мысль. И уж тем более — Небесному Отцу», — укорила себя Крисания. Ей полагалось осудить восхищение профессора тёмной магией, но прямо сейчас, рядом с ним, получалось слабо. К тому же профессор вдруг добавил: — Светлые артефакты в лабиринте тоже есть. При должных навыках испытуемые… — видимо, возмущение Крисании этим сухим термином, отразилось на её лице, профессор хмыкнул. — Наши отважные гриффиндорцы… могут обнаружить светлые артефакты и воспользоваться ими, чтобы уничтожить иллюзию бесконечного лабиринта. Только когда лабиринт распадётся, испытание будет пройдено. — Светлые артефакты, — повторила Крисания, глядя в зеркало, в котором отражались попытки Джеймса пробить стену атакующими заклинаниями. Глубоко задумавшаяся Лили в этом время осторожно, без касаний осматривала очередную полку с вещицами. Профессор Маджере перехватил взгляд Крисании, сказал задумчиво: — Да. По-настоящему получить пользу от светлого артефакта может только волшебник с не расколотой душой, если вы понимаете, о чём я… мисс Таринская. Надеюсь, что среди учеников Хогвартса на это способны абсолютно все. Он сказал, будто опомнившись: — А вы почему не садитесь? Крисания пожала плечами и села на стул, придвинувшись к столу так, чтобы видеть всё происходящее в зеркале. «Не расколотая душа… это ведь описание волшебника, не совершавшего убийство, да? Он говорил таким тоном… на службе в аврорате ему приходилось убивать? Ради… благой цели?» Мысль была жутковатой, прошлась по телу холодком. И вспомнились слова тёти о трагедии в лаборатории… Не зная ничего о тех событиях, Крисания решила для себя, что профессор не может быть виновен, однако на его душе может быть какой-то другой грех… вынужденный. Раньше она не допускала этого. Теперь же думала о том, что профессору определённо требуется свет истинной мудрости — высшей правды. Бога… Но он не походил на того, кто так просто примет всем сердцем чистоту подлинной веры. Крисания подавила вздох. От профессора Маджере пахло его горьковатым настоем — она впервые столь долго находилась совсем близко к нему. Слышала дыхание профессора у самого уха. Чуть обернувшись, могла увидеть его строгий профиль. А ещё он говорил… не постоянно, но изредка. — Если бы не Эванс, Поттер коснулся бы зачарованной иглы, и без помощи мадам Помфри дело не обошлось бы… — Они кружат по лабиринту дольше, чем я рассчитывал. Интересно, кто из них тормозит другого. Как считаете? — На этой полке светлый артефакт — подделка под бриллиант. Смотрите, как Эванс смотрит на него. Она чувствует зов, но опасается… Кхм, кажется, Поттер не будет колебаться. Так и случилось: пока Лили просто рассматривала крупный бриллиант, Джеймс, явно уставший от испытания (Эванс постоянно накладывала диагностические чары на различные вещицы — зеркало не передавало звук, но по жестам ясно было, что Поттера начала раздражать её предусмотрительность, хотя, по словам профессора, Лили пару раз спасла напарника от серьёзной опасности), схватил камень — наверняка поддельный. Поттер что-то произнёс. Лили попыталась выбить бриллиант у него из руки, но не смогла. Джеймс положил свободную ладонь ей на плечо, явно успокаивая, прося прислушаться и довериться ему… И когда Эванс вняла словам напарника, и тоже положила руку на бриллиант, шепнув что-то, пространство вокруг них засветилось, тёмные стены стали таять, а ещё через пару секунд Поттер и Эванс оказались за спинами профессора и Крисании. Профессор сверился с чарами, отсчитывающими время, повернулся к ученикам: — Сорок три минуты двадцать девять секунд. Могли бы справиться и быстрее. — Было сложно, профессор! Там столько этих штук… — возмутился Поттер, одновременно поправляя очки и ероша свои чёрные, явно давно не стриженные волосы. Таринской на мгновение показалось, что у него не две руки, а как минимум четыре. Джеймс добавил: — К тому же мы и без того были хороши! И когда бриллиант заговорил с нами — это было… — Впечатляюще, — подсказала ему Лили и обратилась к профессору. — Сначала мне показалось, что это очередная ловушка. Но голос, доносившийся из камня, был таким светлым, детским… И будто что-то подтолкнуло меня… — Живущая в вас не осквернённая магия отреагировала на зов светлого артефакта, — объяснил профессор, кивнув. На его лице отражалось спокойное довольство… собой, разговором? Крисания не была уверена, однако ей нравилось видеть профессора таким — уверенным, увлечённым… но не тьмой, а будто магией в целом, её загадочной и манящей сутью. Тем временем Поттер легко приобнял Лили за плечи. Он не смущался профессора и Крисании… и это казалось правильным. Просто небольшая нежность — знак глубокого чувства, связывающего Поттера и Эванс. Пока Крисания передавала довольным Джеймсу и Лили золотые ленты — знаки пройденного испытания, — профессор объяснял, какие именно ошибки они допустили. Он заключил, прежде чем отпустить их: — У вас есть хорошие задатки для работы в паре. Ваша способность к анализу и обширные магические знания, мисс Эванс, отлично дополняют умение мистера Поттера принимать быстрые решения, его склонность к риску. Подумайте об этом. — Им нужно больше доверять друг другу, — вырвалось у Крисании, когда довольные собой Джеймс и Лили вышли из палатки. — Не бороться за лидерство, а… договариваться. Профессор изогнул бровь. Он стоял, скрестив руки, и задумчиво поглядывал на Крисанию: — Доверять и не бороться? Разве это не прямой путь к зависимости и подчинению, мисс Таринская? И кому вы предлагаете стать тенью? Не думаю, что мистер Поттер или мисс Эванс согласятся на подобное — они оба достаточно уважают себя. «У него всегда всё так мрачно и категорично… Это… потому что в его прошлом было много боли? Может… случилось ещё что-то, помимо трагедии в лаборатории? Его предала возлюбленная?» Мысль о возможной возлюбленной профессора отдавала горечью. Крисания не знала — почему. Наверное, просто жаль его было… «Как вообще можно предать того, кто тебя любит? Разорвать беззащитное, отданное тебе сердце?» И она произнесла примирительно: — Необязательно кому-то превращаться в тень. Я ведь говорила о договоре. Крисания вспомнила одну из своих любимых притч — муж и жена, чья любовь была проникнута верой в Бога, несли Его слово людям, но с каждым годом всё больше отдалялись от мирской суеты. И однажды они поняли, что настолько преданы Паладайну, что в любви к нему их души сливаются по-настоящему, а тела их уже настолько чисты, что не приемлют плотского, даже если акт сей освящён Господним ритуалом. И тогда она стала жрицей, а он — жрецом Паладайна, и больше не были они супругами для мира, но превратились в брата и сестру по вере, доказав, что их любовь — высшая и чистейшая. Разве это не пример самого прекрасного из договоров? Но вслух Крисания ничего больше не сказала, а профессор, ответив неопределённым смешком и взглядом, явно выражающим, что он считает слова девушки о возможности договора наивными и оторванными от жизни, пошёл в лабиринт, чтобы «кое-что проверить».

***

Остаток вечера промелькнул для Крисании очень быстро — раз, и она уже на большом пиру, среди однокурсников. Правда, мыслями — по-прежнему не с ними… Через их с профессором палатку успело пройти не так много людей, но количество значения не имело. Каждую новую пару, скрывавшуюся в лабиринте, — друзей, возлюбленных или просто временных напарников по заданию — Крисания провожала заинтересованным, полным надежды взглядом. Очень хотелось, чтобы они справились! За парами Крисания по-прежнему наблюдала вместе с профессором — зеркало показывало их сомнения, ссоры и моменты, когда кто-нибудь из проходивших испытание поддавался влиянию артефакта… К счастью, таких случаев было мало. И практически всегда напарнику удавалось прийти на помощь тому, кто стал жертвой тёмных сил. Ничего не получилось только у Филиппа Вуда и Даниэля Гринграсса. Крисания позже мысленно спрашивала себя: «Не могло ли получится так, что у них ничего не вышло, потому что я не нашла в себе сил и благородства пожелать им удачи?». Но как она могла отнестись к Вуду так же, как к остальным, если он, едва зайдя в палатку и заметив Крисанию, подмигнул ей — слишком выразительно, будто маслянисто. И при этом оскалился пугающе, хищно: — Вот ты где, Крис. Она никогда не разрешала Вуду называть себя «Крис». Об этом и заявила ледяным тоном, испытывая странное облегчение от того, что профессор Маджере в очередной раз что-то проверял в лабиринте (как делал это после каждого испытания). Представить, как профессор слышит неуместное, похабное «Крис», видит ужасное подмигивание… «Ему безразлично подобное. Отношения учеников его не касаются», — напомнил голос разума, да только слушать его было сложно. — Ну чего ты такая злая, — протянул Вуд в ответ на её отповедь. Он сделал пару шагов вперёд, и Крисания заподозрила, что он хочет прижать её к стенке палатки. Нет. Этого она не позволит. Ловко отступила в сторону — к их с профессором столику, села на стул с невозмутимым видом. Сказала, стараясь не поддаваться эмоциям: — Готовься к испытанию, Вуд. Будет сложно. Вуд не оценил её попытки перейти к нейтральному общению. Он бросил сердито: — Ты так ведёшь себя, Таринская, будто я болен драконьей оспой или… — Кто здесь болен? — поинтересовался профессор, выходя из лабиринта. Крисания заметила, что он на ходу прятал фляжку в потайной карман мантии. Снова принимал одно из своих зелий? Крисания знала теперь: один отвар находился во фляжке с выгравированной буквой «Р», а второй — в простой фляжке, без каких-либо знаков. Значит, оба зелья — от кашля? Действительно? Пока Крисания размышляла над этой загадкой, Вуд что-то пробурчал в ответ на вопрос профессора о болезни, и вскоре началось задание». Сейчас, сидя за гриффиндорским столом и утопая в мерном шуме — однокурсники делились впечатлениями от фестиваля, посмеивались, вспоминая самые интересные задания, Крисания ощущала радость, когда кто-то отмечал, что в палатке ЗОТИ было интересно, — она лишь на мгновение задумалась о Вуде и Гринграссе. Да — оба слизеринца показали себя неосторожными. Вуд коснулся старого лорнета и стал жертвой проклятья слепоты, а Даниэль, пытаясь помочь другу, решил изучить тёмный артефакт… и тоже обхватил проклятый лорнет ладонью. «Ещё секунду назад Крисания ощущала только злость по отношению к Вуду и не могла корить себя за это, но теперь, глядя в зеркало на то, как он, ослеплённый, выронил палочку, упал на колени и беспомощно шарит руками по полу, она вскрикнула: — Надо помочь! Тут же лицо Вуда в зеркале искривилось от боли — Даниэль случайно наступил ему на пальцы. Профессор Маджере медлил. Он обернулся к Крисании, встретился с ней взглядом: — Думаете, нужно срочно вмешаться? А разве не стоит дать им проявить себя? Может, они смогут выпутаться из сложной ситуации? — Не смогут. Только покалечатся, — сказала Крисания. Исследовательский тон профессора, порой столь завораживающий, увлекающий, сейчас казался абсолютно неуместным. «А если они, лишённые зрения, коснутся ещё какого-нибудь ужасного артефакта?! Почему профессор не понимает, что это очень опасно!» И возмущённая его бездействием, сбитая с толку тем, что этот человек, пару раз спасавший её, так возмутительно ведёт себя, Крисания вскочила со стула и, выставив вперёд палочку, попыталась броситься в лабиринт. Вуд был самовлюблённым идиотом с сомнительными планами на её будущее. Но не оставлять же его без помощи! — Подождите… мисс Таринская, хватит! — профессор окликнул её. Тяжело вздохнул и тоже встал на ноги. — Я сам разберусь. Оставайтесь тут. И исчез в лабиринте. Крисания думала, что профессор позже выскажет ей своё недовольство, возможно, вовсе велит уходить из палатки… но о своём поступке не жалела. Другого пути не было». …а он совсем ничего не сказал насчёт этого инцидента — ни сразу после, ни уже когда прощался с Крисанией перед большим пиром. По идее, оба они шли в большой зал замка и могли бы преодолеть этот путь вместе, но, видимо, профессора такой вариант не устраивал. «— Вы неплохо потрудились сегодня, — сказал он, когда профессор Флитвик, усиливший громкость голоса заклинанием, объявил во всеуслышание о том, что палатки перестанут работать в ближайшие пять минут. В палатке ЗОТИ сейчас не было посетителей. Крисания поинтересовалась, нужно ли помочь профессору избавиться от тыкв и прочего, но он отрицательно покачал головой, а затем бросил то сухое замечание о её усилиях. «Неплохо потрудились»… Он слишком мягок по отношению к ней. Она же только наблюдала. — Я не сделала ничего важного, — ответила Крисания то, что думала. Профессор пожал плечами: — Ну раз вы так считаете. Да. Она так думала. Приложенные ею усилия были крайне малы. Она куда больше получила от этого фестиваля, чем отдала. — До свидания, профессор Маджере, — кивнула Крисания, выходя из палатки. И он ответил ей тем же». Теперь он сидел за профессорским столом, и профессор Тейвин — сороколетняя рыжеволосая дама, преподававшая магловедение, — о чём-то оживлённо ему рассказывала. Профессор… улыбался? Или всё же нет? Крисания не могла разглядеть выражение его лица. Да и к тому же его улыбки часто были такими тонкими, едва уловимыми… «Отвернись», — приказала себе Крисания, стыдясь внезапного чрезмерного интереса к разговору профессоров. Хорошо ведь, что у профессора Маджере есть друзья. Ему… наверняка очень одиноко. А профессор Тейвин — добрая, умная, очень красивая. И если профессору Маджере и правда когда-то разбили сердце, то… «Зря я о таком думаю. Это уже… сплетни, грязь». — Крисания, тебя Маджере совсем утомил, что ли? — окликнула её Эльза Байерс, накручивая на палец локон. Сегодня с утра Эльза очень долго делала причёску. — Он профессор Маджере, Эльза, — подчеркнула Крисания, стараясь говорить спокойно. — И нет, всё в порядке. Благодарю за участие. Эльза пробормотала что-то насчёт «королевских замашек» и втянула в беседу Мэри Макдональд. Та поймала взгляд Крисании и тепло улыбнулась — с тех пор, как Мэри учила Крисанию вязанию между ними установилось особое понимание. Они не превратились вдруг в лучших подруг: не шептались постоянно, не обменивались аксессуарами и не ходили в туалет парой, но была какая-то особая, чудесная связь, протянувшаяся между Крисанией и Мэри, точно толстая шерстяная нить, невидимая для других и очень приятная на ощупь. …Праздничный пир закончился поздно, — напоследок под потолком прокружились иллюзорные, мерцающие фигуры: Змея, махавшая всем ведьминской шляпой; Лев, кутавшийся в шарф из огня и довольно рычавший; Барсук, жонглировавший летучими мышами; Орёл, без конца разрубавший клювом тыкву, — а потом Таринская, против обыкновения, не стала сразу задёргивать полог кровати, поговорила немного с соседками по комнате, правда больше слушала, чем рассказывала. Наконец попрощавшись с Лили, Мэри и Эльзой, Крисания отгородилась от них в приятном пространстве своей кровати. Были мысли: почитать учебник по целительству, обратиться к Паладайну с молитвой… Но в итоге она уснула сразу, как только голова её коснулась подушки. И сны к ней пришли странные, неясные. То Крисания видела себя в том самом лабиринте — она пыталась выбраться, но внезапно слепла, хотела ухватиться за руку профессора Маджере, потому что он точно был рядом… однако он уходил, исчезал, и Крисания слышала звук его отдаляющихся шагов. А потом вдруг всё изменилось, и теперь Крисания видела себя в белых жреческих одеждах — тех самых, что она когда-то рассматривала на иллюстрациях в книгах о Паладайне. Однако миг торжества и светлой радости Крисании был недолгим, ведь Филипп Вуд хватал её за руки, мешал творить мессу, и огненные змеи вились за его плечами, а гигантские тыквы пытались поглотить Крисанию по его велению. И профессор Тейвин уводила куда-то профессора Маджере, который в этот раз точно хотел помочь Крисании… Точно.

II

Когда Крисания проснулась и раздвинула полог кровати, ей сразу же бросилось в глаза странное: Эльза не готовилась к новому учебному дню. Не прихорашивалась, гипнотизируя взглядом своё отражение в зеркале. Не ругалась, переворачивая содержимое своего сундука (Крисания никогда не могла понять, что нового Эльза рассчитывает там найти каждое утро, и зачем вообще так переживать, если в школе все они носят форму). Да… поведение Эльзы по утрам было странным, но её отсутствие заставило Крисанию нахмуриться. Таринская перехватила взгляд Лили, которая тоже только что проснулась и так же удивлённо смотрела на кровать Байерс. Некоторую ясность — но лишь ещё больше растревожившую их — в происходящее внесла Мэри. — Случилось что-то… очень плохое. Я слышала, как Эльзу разбудили пару часов назад… профессор Макгонагалл приходила. Крисания вздохнула, сложила ладони в замок. Ей хотелось бы произнести какие-нибудь обнадёживающие слова: ведь у всего этого могло быть обыденное, вовсе нестрашное объяснение. Но успокоительная ложь умерла, ещё не родившись. Тьма накрывала мир за порогом Хогвартса, сгущалась плотной завесой, и часто единственным источником света в ней — мертвенного, светло-зелёного — становился зловещий знак. Крисания однажды видела его на фотографии в одной независимой газете, которую получал Ремус Люпин: череп, изо рта которого выползала змея… Вот так же и зло прорывалось в мир, очерняло его. «Сможет ли Паладайн вернуться в наш мир, если он полнится мраком и горем? И… что с Эльзой? О, Небесный Отец, помоги ей…» Крисания сказала Лили и Мэри спускаться к завтраку без неё. Сама же направила свои мысли к Паладайну: вознесла молитву, ещё не зная, о чём именно просит Бога для Эльзы, но чувствуя, — это необходимо. Причина исчезновения Эльзы стала ясна очень скоро. Когда Таринская всё же сошла к завтраку, то прочитала ответ на лицах не только однокурсников, но также — учеников Хаффлпаффа и Рейвенкло. Да и далеко не все слизеринцы были безучастны… «Ужасная расправа в Ньюэме», — гласила передовица «Ежедневного пророка». Видимо, на этот раз власти решили ничего не скрывать. Вцепившись в газету, которую вложила ей в руки Лили, Крисания медленно опустилась на лавку. Остекленевшим взглядом она вылавливала в статье отдельные слова: «этой ночью», «одиннадцать маглов и трое волшебников», «убиты с особой жестокостью», «пожар», «трагически известный знак»… Статью сопровождала единственная колдография — прикрытое белой тканью тело на пороге разрушенного дома. То, что саван скрывает мёртвого человека, можно было понять лишь по изгибам ткани — ветер слегка шевелил её, натягивал… Кажется, несчастному отрезали стопы. Крисания поднесла ладонь ко рту, впилась зубами в указательный палец. Колдография была мутной, явно задымлённой, но, кажется, над крышей дома и правда виднелся жуткий знак. Или Крисания сама это додумала — в статье ведь написали. Вернулась к тексту — в конце статье перечислялись фамилии убитых — трёх почивших магов, а также тех маглов, которые имели какое-либо отношение к миру волшебников. «Джейн и Дороти Байерс, — прочитала Крисания то, что уже знала наверняка. — Мать и бабушка Эльзы. Зачем бы её ещё подняли так рано… Ужасно было бы, если бы она узнала подобное из газет… Может, профессор Макгонагалл отправила её к родственникам. У Эльзы ведь вроде ещё есть дядя…» Большой зал гудел всё сильнее и сильнее. Шёпот ужаса, возмущения, осуждения превращался в гомон. Многие косо смотрели на слизеринцев. «Но разве это справедливо? Не все ведь, кто учился на Слизерине, поддерживают Его. И мама, и тётя никогда бы…» Крисания даже не пыталась делать вид, что ест. Кусок не лез в горло. И не у неё одной. В том году до них доходили вести о преступлениях, но речь никогда не шла о массовом жестоком убийстве, совершённом лишь ради чудовищной забавы, заявления о торжестве зла. Это было… бесчеловечно. И напоминало о тех войнах в первой половине двадцатого века — магической и магловской, — свидетелями которых стали её мама и тётя. «Мама и тётя! Если бы… Если бы они оказались там…» Мама и тётя Крисании никак не могли быть ночью в Ньюэме, тем более в его магловской части. Да и не бродили они по ночам — ложились спать строго в десять вечера. Но всё же… Крисания не заметила, как сжала ладонь Мэри, присевшей рядом. Так было теплее.

***

Никто не ожидал того, что Эльза вернётся в Хогвартс к вечеру. Как передавали шёпотом и вслух, она была у дяди и вроде говорилось, что с ним и останется до похорон. Но вот — Эльза собственной персоной стоит на пороге дортуара. — Он не понимает, — выдохнула Байерс, очевидно имея в виду того самого дядю, когда Лили первой подошла к ней и крепко молчаливо обняла. Эльза — без макияжа, очень бледная, с опухшими от слёз глазами и с волосами, стянутыми в неопрятный низкий хвост — не походила на саму себя. Такая юная, уязвимая… сломленная. Крисания вдруг почувствовала себя старшей сестрой Эльзы — непременно нужно было ей помочь, сделать хоть что-то… — Эльза, — начала Крисания, подходя к Байерс с Эванс и ещё не зная, что именно скажет. Когда Таринская пыталась представить себя на месте Эльзы, то вся холодела, голова начинала кружиться, и становилось настолько страшно — за маму, за тётю, — что даже мысли о Паладайне (ведь милосердный Бог после смерти позаботится о тех, кто жил праведно) не помогали. И… как утешить Эльзу? Как… — Не подходи, — вдруг отчётливо произнесла Байерс, заметив, что Крисания оказалась близко к ней. Мэри… «Мэри? В какой момент она появилась в комнате, подошла к Эльзе? Я… совсем не заметила». Мэри взглянула на Эльзу немного удивлённо, положила ладонь ей на плечо и спросила очень мягко: — Что такое, Эльза? Это ведь наша Крисания… Эльза скривилась — её бледное лицо исказилось яростью, заалело пятнами: — Наша Крисания!.. А ты знаешь — как фамилия её матери?! Нотт! А всем известно, что Нотт… Нотт — среди этих… Один из главных… «Нотт… Она про дядю! Но… я даже не видела его никогда! И в газете ничего не говорилось о том, что дядя был там... Там вообще не называли имён Пожирателей — как и всегда. Откуда Эльза это взяла?» Эльза закрыла лицо руками и затряслась в громких, пугающих рыданиях. Мэри и Лили обняли её. Обвинение было тяжёлым, обидным — про дядю Теодора, давно присягнувшего Лорду, в их семье никогда не говорили. Он значился на семейном древе между тётей Терезой и мамой Крисании — Мадлен, но не более того. Сёстры не поддерживали с ним связи, да и он к этому никогда не стремился. По крайней мере, так однажды сказала тётя в ответ на вопрос Крисании. И теперь… Крисания хотела объясниться. Уже открыла рот, пытаясь сказать: «С дядей меня роднит только кровь. Я не разделяю его взгляды. Я…». Слова нашлись быстро — желание очистить себя, оказаться одной из тех, у кого есть право утешать Эльзу, было острым, сильным. Но Таринская всё же промолчала. Возможно, из-за взгляда Лили — в её зелёных глазах читалось: «Не надо сейчас, позже поговорите» — или из-за… Сложно было сейчас разобраться в собственных чувствах. Собравшись с силами, Крисания прошла мимо девушек и вышла в коридор — не знала, куда направлялась, просто подальше от дортуара. Нечестно. Всё это нечестно. «Я хотела помочь… хотела… Но если Эльзе легче без меня, то лучше мне уйти… верно?»

***

Новость о расправе в Ньюэме не потрясла Рейстлина. В Хэллоуинскую ночь стоило ожидать от Пожирателей чего-нибудь в этом — кровавом и вульгарном — духе. Хотя нет ничего удивительного в том, что происшествие не смогли предотвратить. Подобное всегда и предсказуемо, и неожиданно — одновременно. Рейстлин слышал с утра, как в учительской коллеги обсуждали, не было ли прорицаний на этот счёт. Маджере едва удержался от ироничного смешка: по его глубокому убеждению, прорицания вообще стоило исключить из школьной программы. Это не наука. Так — бесполезная трата времени и сил. Аттракцион для впечатлительных. И всерьёз рассуждать о том, что некий прорицатель мог предотвратить массовое убийство… Зацепившись за эту деталь, Рейстлин ещё долго возвращался к ней мысленно, хотя и своих забот у него хватало. «Магическая история, разумеется, знает случаи, когда пророчества сбывались. Но нет никаких сомнений в том, что, если подробно проанализировать каждый из них, то станет ясно, что речь идёт вовсе не о предвидении, а об умении на основе имеющихся данных прогнозировать последующие события. На каждое успешное пророчество приходятся десятки не сбывшихся, однако об этих неудачах провидца забывают, как только он выдаёт что-то дельное!» Маджере возмущался на подобный манер вновь и вновь и чувствовал себя абсолютно правым. В полдень он уединился в комнатушке с парой котлов, которую Дамблдор выделил ему для «особых целей»: надо же было Рейстлину где-то варить и настаивать своё зелье. Теперь он сидел в этом помещении, похожем на очищенный чулан для мётел, и размышлял о своём уникальном отваре, созданном с таким трудом. Отвар и правда был грандиозным — Маджере гордился собственным изобретением. Изменённое Рейстлином оборотное зелье позволяло также заглушать голос гадины — то ли совсем выгонять её из головы, то ли создавать подобную иллюзию, ставить щит между ней и собственным разумом, — и Маджере очень гордился своим изобретением… до недавнего времени. Зелье явно теряло силу — приходилось принимать его всё чаще, увеличивать дозу. А учитывая, что уникальность отвара зиждилась на растёртом изумруде в сочетании с небольшой частичкой волос банши, известных своей крайней токсичностью для человеческого организма (изумруд нейтрализовал действие яда, но только если зелье не приходилось принимать слишком часто), то становилось ясно: дальше так продолжать нельзя. Его хрупкое от рождения здоровье и без того слишком подорвано… Но что делать? Очевидно, что можно пользоваться классическим оборотным зельем (с небольшими изменениями, позволявшими Рейстлину возвращать свой облик до проклятья, а не обращаться в Карамона), однако как избавляться от влияния гадины? Разложив на столе принесённые с собой и взятые из запасов Слизнорта ингредиенты, Маджере пытался понять, удастся ли ему создать новый напиток, который позволит бороться с её голосом, даст возможность спать спокойно? «Ногти вейлы в сочетании с чертополохом давали довольно неплохой эффект в ходе прошлых экспериментов — шли на втором месте после волос банши с изумрудом. Однако там есть неприятное осложнение…» Рейстлин сердито скрипнул зубами — каждый опытный зельевар знал, что длительный приём ногтей вейлы даже в малых пропорциях значительно повышает либидо. Учитывая ту ситуацию с Таринской, пользоваться подобным составом в Хогвартсе — рискованно. Переживать подобное, ощущать себя грязным извращенцем, способным возжелать ученицу… И если… если кто-то заметит… «Меня точно отдадут под суд… И в этот раз будут правы». К тому же вряд ли удастся примешать ногти вейлы к его оборотному. Ногти вейлы — очень «капризный» ингредиент, придётся создавать на их основе отдельное зелье для укрощения голоса в голове и постоянно носить с собой три фляжки: с оборотным, с «успокоительным» и с зельем от кашля. Тяжёлый вздох сорвался с губ Маджере, он взял из маленького прозрачного мешочка кусочек ногтя вейлы… Этот ингредиент ещё и безумно дорогой. С волосами банши — попроще. Ими и торгуют чаще, и цену такую не заламывают. «Пока денег в банке хватает, но нельзя жить одним днём… В Хогвартсе, конечно, предоставляют и кров, и еду, но платят-то немного… Уволиться? Вернуться к созданию тёмных артефактов на продажу? Но ведь Дамблдор меня не отпустит… Да и в запретной секции библиотеки ещё стоит порыться. Этот не открывающийся медальон из лавки Лавуа… если бы нашлось какое-то упоминание подобной вещицы в книгах, если бы…» Размышляя то о своих бедах, то — опять, хотя он того не хотел — о нелепом предположении, будто какой-нибудь прорицатель мог предотвратить происшествие в Ньюэме, Рейстлин начал готовить для себя оборотное: руки двигались сами — резали, толкли, смешивали. Он принял решение в последний раз сделать тот самый уникальный отвар с волосами банши. Но нужно было и поэкспериментировать — конечно. Рейстлин взмахнул палочкой и зажёг огонь под вторым котлом. Какие из ингредиентов ещё казались перспективными? Может… толчённое сердце феникса? Нет. От него только сыпь по всему телу. Тогда — порошок из клыков оборотня? Нет. Когда он экспериментировал с таким составом в последний раз, заработал себя отвратительное несварение желудка. Возможно… драконья чешуя? И остановившись на этом варианте, Рейстлин стал подбирать другие ингредиенты для гармонизации состава будущего зелья. Сначала следовало понять сработает ли такой отвар сам по себе и лишь после пытаться смешивать его с оборотным. «Почему у меня всегда так много работы?..» …Рейстлин задавался этим вопросом, и когда выходил из каморки. Он оставил оборотное настаиваться, а вот со вторым зельем сходу вышла неудача — драконья чешуя вся почернела, отказалась вплетаться в зелье. А запас данного ингредиента у Рейстлина был далеко не самый большой… Мысленно подсчитывая деньги — явно нужно делать очередной заказ у своего поставщика, — Маджере едва не наткнулся на ученицу, которая резко вышла из-за поворота. Хотел сделать ей замечание — какая-то нерасторопная гриффиндорка! — и вдруг понял, что перед ним стоит Таринская. Она выглядела задумчивой и печальной. И тоже явно не сразу поняла, что именно с ним чуть не столкнулась. — Мисс Таринская… у вас что-то случилось? Рейстлин вообще-то не собирался спрашивать. Таринская, конечно, хорошо помогла ему на фестивале… однако она ведь просто ученица — с чего бы ему интересоваться… Но вопрос прозвучал. А она взглянула на него недоумённо: — Профессор… И Рейстлин, конечно, понял, что она пытается сказать. Ньюэм. «Так близко к сердцу приняла это происшествие? Вообще-то она может… вчера готова была броситься в лабиринт за теми слизеринскими идиотами, хотя, судя по тому, что я видел, отношения у них напряжённые — и вряд ли это обычная факультетская вражда». — Я… могу предложить вам хорошее успокоительное. У меня есть запас. Небольшой, — зачем-то уточнил Рейстлин, точно всерьёз опасался, что Таринская придёт к нему с подругами и потребует успокоительного на всех. Она посмотрела на Рейстлина (до этого больше общалась с его руками) — и он узнал ту боль, которая плескалась в них. Отвержение. Ощущение, что ты недостаточно правильный, что с тобой что-то не так… «Но с чего бы ей? Кто…» — Благодарю вас, профессор. Не нужно успокоительного. Таринская кивнула, вежливо попрощалась и ушла, а Рейстлин смотрел ей вслед — на извечно прямую спину, на стянутые в шишку блестящие чёрные волосы… Она не оборачивалась. Под проклятым взглядом Маджере коридор Хогвартса, в котором Таринской давно не было, осыпался пылью. Рейстлин точно знал: её обидели. И хотя в сущности ему было всё равно — он повторил это себе несколько раз по дороге в подземелье, — почему-то произошедшее с Таринской ощущалось как нечто задевающее, царапающее. «Ну просто… день такой тяжёлый. А у неё ведь всё должно быть хорошо… Как иначе?» С этой неповоротливой мыслью Маджере скользнул взглядом по своему столу. Шарф, связанный Таринской, всё ещё лежал там.