Глава восьмая. Наставник

I

Апрель 1969 года — Значит, готов… — пробормотал профессор Айгер так, будто только что впервые услышал эти слова от Рейстлина. Маджере повторил как можно более сухо, стараясь скрыть эмоции: — Готов. Странное ощущение терзало Рейстлина: определённо он был готов пройти назначенное наставником испытание — он так стремился к этому часу! — но вместе с тем Маджере не понимал, какое именно задание его ждёт. То место, куда они аппарировали… Рейстлин не думал, что когда-нибудь окажется здесь. Айгер тем временем хмыкнул: — Каждому кажется, что он готов… О, юность… Профессор машинально потрогал чёрную густую бороду, затем посмотрел на подошедшего к ним волшебника в тёмно-зелёной мантии с нашивкой на правом рукаве — ворон в сером круге, — дождался, когда тот первым поздоровается и, сдержанно ответил на приветствие. У Айгера в ладони вдруг оказался желтоватый листок — он протянул бумагу работнику, но тот даже не посмотрел на неё, махнул рукой: — Ну что вы, мастер Айгер, известное ведь дело… Передать господину Байеру, что вы зайдёте к нему после занятия? — Да, можно, — кивнул профессор, добавил. — Пусть нам не мешают. Рейстлин понял, что за этой фразой стояло какое-то досадное происшествие — момент, когда испытание, проводимое Айгером, могло сорваться из-за появления постороннего… «Но что за задание может быть в Нурменгарде? О каком обучении идёт речь?» Профессор повелительным жестом отпустил работника тюрьмы: было ощущение, что именно Айгер управляет Нурменгардом. Уверенность профессора завораживала — Рейстлин всё пытался погасить в себе это глупое, мальчишеское чувство, он ведь уже на третьем курсе университета, не какой-то нелепый желторотик, но не мог. Его наставник был могущественным и опасным волшебником, к тому же — чистокровным, незримая печать избранности придавала его грубоватому лицу особую величественность. В университете об Айгере ходили самые невероятные слухи. Говорили… …он был одним из преданнейших сторонников Гриндевальда, но благодаря семейным связям избежал наказания; …он пьёт кровь единорога для усиления магического дара; …дома ему прислуживают не домовые эльфы, а дементоры; …он наполовину демон. В первом предположении, повторявшемся наиболее часто, кажется, жило зерно истины. Другие казались полным безумием… хотя Маджере не удивился бы, если бы каждая из сплетен оказалась правдой. В Айгере было что-то подавляющее, почти пугающее… «Других. Не меня. Я его ученик — я скоро достигну такой же колдовской мощи, чего мне бояться?» — любил повторять про себя Маджере, если какие-то слова наставника (например, о прошедшей войне) казались ему слишком циничными. Да… Рейстлин ни капли не боялся. Он стремился попасть в ученики к Айгеру с первого курса вуза и даже раньше, когда только задался целью поступить в Берлинский университет, когда узнал о немецком профессоре, специализирующемся на тёмных артефактах и углубленном изучении запретных искусств. Конкурс от британского министерства (соперничать предлагалось за грант на обучение в Берлинском университете, от соискателей требовались превосходные оценки, идеальная характеристика, а также готовность после окончания длительного зарубежного курса минимум пять лет отработать в аврорате) стал невероятной удачей. Маджере вцепился в эту возможность руками и ногами, а затем — уже во время обучения узнал всё о том, как сделать так, чтобы со всего курса профессор Айгер именно для него стал наставником. Тот брал в качестве подопечного одного студента в год. «Он уважает дерзких, но терпеть не может наглых. Ценит инициативу, нестандартное мышление… Любит, когда студент не боится задавать ему вопросы во время пар — но только умные вопросы. Тех, кто зря сотрясает воздух, он сразу перестаёт воспринимать всерьёз», — так можно было резюмировать всё, что Маджере осторожно выспросил у других преподавателей университета и студентов старших курсов. Ему понравился этот перечень. За первые два года Айгер вёл у них два курса по артефактоведению, в основном уделяя внимание светлым артефактам (что было довольно скучно, и кажется, Айгер прекрасно понимал это и с удовольствием издевался над студентами). Рейстлин быстро привлёк его внимание. И на третьем курсе, когда профессора стали выбирать себе подопечных — тех, с кем они должны были проводить дополнительные занятия по индивидуальному плану в течение ближайших двух лет, — Рейстлин не сомневался в том, что Айгер отметит именно его. Так и вышло. «У вас большой потенциал, Маджере. Вы ходячий пример того, что чистота крови не определяет уровень колдовской силы и ни капли не влияет на способность быстро соображать». Комплимент отозвался в теле Рейстлина — особенно во рту — кислятиной. Но всё же профессор Айгер признал его… И теперь, спустя месяцы наставлений и испытаний, привёл в то место, где Рейстлину нужно было в последний раз доказать, что он достоин уникального знания, — в тюрьму Нурменгард. Айгер назвал их место назначения за пару секунд до аппарации. Бросил его резко, не объясняя. «Он обещал, что сегодня я начну истинный путь — приближусь к высшему искусству: созданию сильнейших тёмных артефактов… Но почему тюрьма?» Рейстлин шёл за Айгером по высоким серым ступеням, упорно не оглядываясь по сторонам, чтобы не выглядеть любопытным идиотом. Также Маджере старался не трястись от холода. В Нурменгарде — этом воплощении высшей мрачной иронии, ставшем местом заключения своего создателя — воздух был ледяным, точно пропущенным через глотку дементора… Но разве они здесь есть? Рейстлин помнил, что в этой тюрьме всегда предпочитали обходиться без дементоров… «Кажется, такое уточнение было в истории магической войны от Оливии Боутон — Айгер рекомендовал». Так или иначе, здешний воздух обжигающим морозом входил в лёгкие Рейстлина, заставляя его давиться кашлем, а ведь в последние годы Маджере ощущал себя относительно здоровым… Они всё шли и шли. Рейстлин всегда терпеть не мог лестницы — они часто обнажали его физическую слабость, а в Хогвартсе и вовсе меняли направление, как им угодно, что было ужасно неудобно, — но в Нурменгарде каждая ступень вскоре стала вызывать в нём особое раздражение, почти ненависть. «Почему нельзя было сразу аппарировать к нужной камере?» То, что Айгер, возраст которого оставался для Маджере загадкой, преодолевал ступени бодро и явно совсем не мёрз, злило и смущало. Наконец они оказались на нужном этаже — сколько их вообще здесь?! — и профессор стремительным, пружинистым шагом направился вглубь по коридору. К счастью, идти пришлось недолго. Айгер внезапно резко остановился. Замерев вслед за наставником, Рейстлин пытался восстановить дыхание так, чтобы его усталость не слишком бросалась в глаза. Напрасная затея — по взгляду профессора Маджере понял, что провести его не удалось. — Отдышись нормально, — бросил Айгер. Рейстлин оставил эти слова без комментариев. Старался вдыхать ледяной воздух осторожно, пил его мелкими глотками и устало покашливал в ладонь. — Ты говорил, что хочешь знать больше… Хочешь постичь высшее искусство — создание тёмных артефактов… Не тех грубых поделок, которые часто пытаются мастерить мошенники, а по-настоящему действенных, драгоценных, — сказал Айгер, поглядывая на узкое окно, за которым густело тёмное, лишённое звёзд и месяца небо. В коридоре царил мрак, едва разгоняемый тусклым магическим свечением — заколдованные золотые искры кружились под потолком и около камер, но их было так мало, что они являли собой скорее воспоминание о свете, становились для узников издёвкой, а не облегчением. Узники… Они были там в камерах — возможно, прислушивались. Рейстлин не видел их, но, кажется, слышал чьё-то надорванное дыхание. От этого становилось… «Нет. Мне совсем нестрашно. Чего тут бояться?!» Маджере слушал наставника, не кивая, но откликаясь на каждое слово. Всё так: Рейстлин хотел большего. Хотел быть настолько могущественным и знающим волшебником, чтобы никто не смел вспоминать о статусе его крови. И ещё… В его разуме — возможно, даже в его сердце — жили те строчки из книги, которая попала к нему в руки на пятом курсе. Строчки, обрисовавшие его цель, изменившие всё: «…не так много убивающих чар настолько сильны, чтобы изменить внешность проклинаемого и не ослабить своё действие даже после его смерти. Подобный эффект обычно отмечается, когда проклятье было наложено через тёмный артефакт». Рейстлин никогда не рассказывал Айгеру о трагедии, о том, как неведомая магия изуродовала мать… О том, что Рейстлин не помнил — он ли активировал то жуткое и колдовское, убившее её… Если бы Айгер узнал, счёл интерес Рейстлина к тёмным артефактам сентиментальным и глупым. Мальчишеским. Маджере не мог допустить этого — его жажда была куда глубже, чем просто стремление выяснить, какой именно артефакт убил мать, что тогда случилось. Нет… Айгер прав: сильнейшие тёмные артефакты — произведения искусства, проникнуть в их суть, научиться контролировать вложенную в них тьму, создавать и разрушать… Вот чего хотелось Рейстлину. «Министерство надеется получить специалиста, который сможет обезвреживать тёмные артефакты, даже высшего уровня… Так утилитарно», — пронеслось в голове Рейстлина. Он чувствовал: тот урок, то испытание, которое Айгер предложит ему сегодня, не будет иметь ничего общего с практичными расчётами министерских служащих. — Сила и свобода, которые даёт тьма, открываются лишь тому, кто не боится переступить границу, — продолжал Айгер размеренно. Его мощная фигура казалась физическим выражением высшей силы и уверенности. Он добавил, внимательно глядя на Рейстлина: — Мы начнём с Круциатуса. Слова Айгера были абсолютно ясны, но вместе с тем до странного загадочны. Профессор произнёс: «Начнём с Круциатуса» так же спокойно, как до этого говорил: «Тебе нужно изучить новейшую теорию о ядах, разработанную Стениусом и Клейцем. Оба — ещё те занозы в заднице, но ума у них не отнять» или «Сегодня я не настроен давать дополнительные занятия. Займи себя полезным чтением. Список есть?». Да, что-то такое — повседневное, простое, интересное. И теперь… «Начнём с Круциатуса». Но Рейстлин не стал возражать, глупо произносить вслух: «Но ведь речь идёт о непростительном заклинании!». Это было бы полнейшей нелепицей. Раз нет иного пути, значит, он… должен. Конечно, должен. Иначе в чём был смысл всех его стараний? И он последовал за наставником, отстранённо отмечая то, как Айгер легко — по-хозяйски — отпер заклинанием одну из камер, как вошёл внутрь и окинул оценивающим взглядом узника. Это был мужчина… Определённо старше Рейстлина, но не старый. Кажется, про таких говорят «среднего возраста». Он был не худым и не толстым, сильно горбился и всё время сжимал правой рукой пальцы левой — Маджере ещё толком не разглядел его лицо, но уже был уверен в том, что оно окажется совершенно не запоминающимся, тусклым. Вдруг Рейстлину нестерпимо захотелось почесать подбородок — как вульгарно. Возникло ощущение, что если он сделает это сейчас, то осквернит момент… Или глупость? Профессор что-то спросил у узника. Тот отвечал робко, но страха в его голосе Рейстлин не услышал. — Я согласился участвовать в программе… У нас… то есть у меня же — дочь. Она у моей матери. Хорошая малышка… «Малышка». Тихое, светлое слово не вязалось ни с ледяной бедно обставленной камерой, — за спиной мужчины смутно виднелась койка, в углу, кажется, было ведро для очевидных нужд — ни с тем мраком, что окружал и узника, и Рейстлина с наставником. — Не беспокойтесь. Вашим родственникам выплатят всё обещанное, — сказал Айгер столь обнадёживающим, почти медовым голосом, что Маджере стало не по себе. С ним Айгер никогда так не разговаривал — к счастью. Затем наставник кивнул Рейстлину: — Ты ведь знаешь формулу? — Да. Формула известная, пройденная в Хогвартсе обзорно, с множеством предупреждений («Это запрещённые заклинания, самая мрачная из магий — вы должны знать об их существовании, но даже помыслить не могу о том, что кто-то из моих учеников решится использовать что-то столь… кошмарное, ужасное! Мы защищаемся от тёмных искусств, а не пользуемся ими. А если вдруг кто вздумает… сразу — Азкабан!» — твердила профессор Вэнс, нервно поправляя съезжающие к кончику носа очки, и, как всегда, несколько неуклюже подбирая слова, будто преподавала ЗОТИ в Хогвартсе не пару десятилетий, а всего месяц-два). Рейстлин достал палочку из внутреннего кармана мантии — «Почему ткань совсем не греет?! Она же хорошая, дорогая!» — и направил её на узника. Палочка должна была придать Рейстлину уверенности, сил… так было всегда, хоть Маджере и гордился своими успехами в беспалочковой магии… но сейчас палочка будто жила отдельной жизнью. Она чуть подрагивала, готовясь сотворить запретную магию. Она презирала Рейстлина за промедление. «Нет. Ерунда. Конечно, ерунда. Что такое приходит в голову? Да и зачем мне медлить? Айгер же сказал… Это нужно. Для новых знаний. Для силы… А с узником что-то обговорили, ему заплатят…» И, подгоняемый твёрдым взглядом наставника, Маджере выдохнул: — Круцио… Ничего не произошло. Разве что с губ узника сорвался вздох облегчения. Потом он добавил: — Простите, я… «За что он извиняется? Нелепость! Это я слабак… Почему не получилось?!» Наставник никак не прокомментировал его провал, лишь скрестил руки на груди. И Рейстлин, кинув на Айгера беглый взгляд, снова посмотрел на узника. Видимо, глаза привыкли к темноте, потому что сейчас тот не казался почти безликим, скрытым тьмой. Наоборот — Рейстлин видел, что уголки пухлых губ мужчины опущены вниз, глаза кажутся водянистыми, слишком большими, щёки — мягкими, а подбородок — круглым, безвольным. «Как он вообще сюда попал? Здесь же держат только опасных преступников… убийц». Вглядываясь в это неприятно-беззащитное лицо, Рейстлин повторил: — Круцио… И снова — пустота. Ни одной магической искры, ни следа боли на мягком лице. Ещё один тихий вздох облегчения. Прикушенная мясистая губа — видимо, узник понял, что говорить: «Простите» в такой ситуации ужасно глупо. — Маджере, мне стоит напомнить тебе о том, что ты должен хотеть причинить ему боль? Я думал, это элементарное условие. — Я… Айгер никогда не объяснял ему, как накладывать круциатус, вообще никто не объяснял… Однако это ведь действительно было логично. Причинить боль. Хотеть причинить боль. — Да, понимаю, — демонстративно развёл руками Айгер. — Этот бедолага ничего тебе не сделал. Но, знаешь, он ведь убил свою жену и лучшего друга… да ещё и раскромсал их тела на кусочки. Наверное, планировал сожрать. Теперь… тебе будет проще? — Я вообще-то не… — начал узник и замолчал под тяжёлым взглядом Айгера, будто проглотил непроизнесённые слова. Рейстлин же и вовсе молчал — предпринятая попытка оправдаться, это жалкое «я», сорвавшееся с губ пару секунд назад, и без того отдалась в заиндевевшем теле раздражением: «Зачем я… Надо просто сосредоточиться и сделать. Просто…» Проблема заключалась в том, что слова Айгера об узнике не заставили Рейстлина действительно пожелать заключённому боли. Мир был полон насильников и убийц, те же эсэсовцы явно не все пойманы и осуждены, что уж говорить о мелких и гадких бытовых преступниках, которые никогда не переведутся, — маги или маглы… Люди веками уничтожали друг друга вне зависимости от наличия колдовских способностей или статуса крови. Нет, этот невыразительный человек вызывал в Рейстлине лишь какую-то отстранённую, лёгкую брезгливость. «Нужно представить на его месте кого-то другого…» Маджере перебирал лихорадочно, до боли сжимая палочку в руке. Те мальчишки из приюта, что издевались над ним, обзывая «длиновлаской», требовали показывать фокусы — и то щипали, то били, то запирали в кладовой (Карамон был спасением, Карамон был мукой)… Или, может, особенно надменные однокурсники, чуть кривившиеся при звуке магловской фамилии «Маджере»? На Рейвенкло таких было немного, но вот слизеринцы — эти проклятые, заносчивые… «Возможно, Сесилия?» Она обманула его, использовала, толком ничего не дав взамен. И всё же… Пытать её круциатусом… Рейстлин поморщился, представляя, как вздрагивали бы полные груди Сесилии под белой рубашкой, как выворачивались бы её холёные руки — на запястьях она всегда носила по несколько тонких браслетов… Нет. Гадко. Не нужно. Он ещё отомстит ей иначе: она увидит его в свете силы и славы, а сама в это время будет обвешана детьми, заперта в родовом поместье своего муженька — усталая, несчастная. Да… Именно так. Но для этого ему надо… — Ты чистокровный? — спросил Рейстлин резко, машинально сделал шаг вперёд, рискуя выткнуть узнику глаз волшебной палочкой. — Полукровка… А что? — пробормотал мужчина и его щёки, всё лицо словно затряслось... Он всем своим видом пытался показать, что готов принять заклятье, но в глубине его глаз, которые Рейстлин теперь видел слишком ясно, жил липкий, отвратительный страх. «Полукровка». Как проста была бы жизнь Рейстлина, окажись он полукровкой… Наверняка, тогда не было бы ни проклятья, унёсшего мамину жизнь, ни жёсткой койки в приюте, ни косых взглядов («Маджере… никогда не слышал о таком чистокровном роде… Ты из маглов, получается?»)… Рейстлин ударил узника круциатусом не потому что хотел наказать его за преступление — тот вроде бы пытался оправдаться, возразить?.. Врал ведь? В Нурменгарде не бывает невиновных… Нет… Рейстлин больше не видел перед собой этого жалкого, униженного человека. Вместо него было что-то мрачное — будто сгусток тьмы, кричащий, тянущий к нему руки, желающий забрать у него всё самое дорогое. То неправильное и гадкое, что жило в крови самого Рейстлина, из-за чего он был обречён на слабость, боль, тоску, предстало перед ним. Непризнаваемое. Очевидное. Маджере хотел уничтожить это, развеять в прах. Чтобы никогда больше не страдать. Чтобы не быть слабым. Крик взорвал тишину — отразился от стен, оглушил. — Нет… Я… Вал… Нет! …Перед Рейстлином не было сгустка тьмы. Лишь узник, весь словно измятый, судорожно дёргающийся, пускающий слюни и изрыгающий бесполезные слова… и чем-то запахло… Рейстлин поморщился — кажется, заключённый не всё смог удержать в себе. Не хотелось вглядываться. Маджере опустил палочку, разорвал заклинание. Почему-то тело ломило, точно и его тоже пытали… Хотя — нет, судя по крикам и виду узника, круциатус ощущался куда хуже… Не хотел бы Рейстлин оказаться на его месте. Такое унижение… — Для первого раза весьма недурно, — заметил Айгер, подойдя ближе к Маджере и положив ладонь на его плечо. А ведь Рейстлин уже забыл о своём наставнике. Были только он сам и то гадкое, что хотелось разорвать на клочки. И позже — узник. — Ты должен запомнить это ощущение — власть причинить боль, власть остановить её… Опьяняет, но увлекаться не стоит. Во всём нужно знать меру, — говорил Айгер тем же тоном, продолжая похлопывать Рейстлина по плечу в несвойственной ему, демонстративно-дружеской манере. — Когда я начну обучать тебя созданию тёмных артефактов, их подлинному пониманию… тебе для действенности магии нужно будет обращаться к таким моментам — соприкосновение с запретным, причастность к тьме. Всё это укрепляет артефакт. Маджере не отвечал. Смотрел на узника, всё ещё лежавшего на полу. Его глаза были закрыты… отключился от боли? Или… Нет. Он не мог умереть. Это… — Каждое из трёх известных заклятий несёт особую энергетику, — продолжал Айгер. — Сегодня потренируй ещё круциатус, прочувствуй его. А на следующей неделе возьмёмся за империус… На мой взгляд, империус куда сложнее и интереснее. Тонкая улыбка исказила губы Айгера, в его светлых глазах загорелись искорки — он предвкушал. Рейстлин выдавил сиплое: — Хорошо. Он всё сделает. Познает. Сможет. Докажет, что он особенный… Прокашлявшись, Маджере окрикнул узника: — Вставай! Мы ещё не закончили. «Как уверенно прозвучало… Да я на глазах делаю успехи». Эта мысль позабавила его.

***

Ноябрь 1977 года «А этот Айгер весьма интересен… Уже в который раз отмечаю. И когда ты нас познакомишь?» — пропела гадина в голове Рейстлина. И как только смогла? Он же недавно принимал зелье… Пришлось сделать ещё глоток отдающей полынью жидкости. Рейстлин закрыл книгу, которую держал в руках — подробное изучение влияния непростительных заклинаний на представителей разных рас, — и поставил её на полку. Пожалуй, излишне торопливо. В запретной секции библиотеки его всегда терзало ощущение, что он нарушитель, что его сейчас поймают… Странная фантазия, ведь даже в годы ученичества Маджере бывал в запретной секции только по разрешению профессора Вэнс — она ценила его любознательность, хотя просила «не особо увлекаться тёмными темами». Какая наивность. Почему женщина с таким взглядом на мир вообще преподавала ЗОТИ? С тем же успехом эту дисциплину могла бы вести Таринская… Фамилия промелькнула в мыслях мгновенно, потянула за собой образ — хрупкая фигурка в школьной мантии, со стянутыми в тугой узел волосами, с серо-голубыми глазами, полными то печали, то тепла… то такой стальной решимости, что… «Неважно. Зачем я о ней думаю? Она… кажется, помирилась с соседками по комнате… Ещё недавно они сторонились её, а вчера входя в большой зал, она держалась рядом с Эванс и Байерс… Но почему они отвергали её? Неужели из-за того происшествия с Байерс? Приплели сюда статус крови Таринской?» Рейстлин не в первый раз задумывался об этом — Таринская возникала в его мыслях между делом, всегда случайно. «Из-за шарфа… из-за её внезапного волонтёрства и того отказа от успокоительного… Логично, что меня тревожит состояние исполнительной, вежливой ученицы», — обычно мысленно добавлял Маджере. Он провёл пальцем по корешку книги, стоявшей прямо перед ним. Зря, конечно. В запретной секции тома вполне могли закричать, возмутившись подобной вольностью, или вовсе откусить палец… «Мои пальцы наверняка невкусные, слишком жёсткие для жевания». Его пальцы… длинные, тонкие — что-то вроде скальпелей и прочих хирургических приборов. Сжимая верную палочку, столь быстро привыкшую взаимодействовать с тьмой, они делали многое… Всё, что он хотел. Рейстлин покачал головой, пытаясь выбросить из головы и то первое занятие в Нурменгарде, и последующие… Конечно, это было необходимо, однако… «— Значит, научились обезвреживать тёмные артефакты любого уровня? — спросил Макмиллан-старший, когда принимал Рейстлина на работу. — Да. — Профессор Айгер редко кого выбирает в ученики… Говорят, его методы обучения очень действенны, хотя я слышал и критику от его коллег. Правда, ничего конкретного никто сказать не мог… всё так таинственно. За это в основном и критикуют, — Макмиллан откинул со лба прядь тёмных с проседью волос. Его губы разъехались в улыбке, которую Рейстлин не поддержал. — У профессора Айгера — особый подход. Другие наставники… очевидно проигрывают, — на губах Рейстлина играла лукавая улыбка, он знал, что получил от обучения больше, чем любой его однокурсник. Они… шли простыми путями». Айгер верно говорил: волшебник, не способный создавать тёмные артефакты высшего уровня, никогда не сможет их обезвреживать. Вот только знания, доставшиеся Маджере столь дорого, не помогли во время трагедии в лаборатории. «Айгер бы наверняка вышел сухим из воды. Возможно, он всё-таки не человек». Подавив зевок, Маджере решил, что пора выходить из запретной секции — там было спокойно, умеренно прохладно, но торчать часами у полок с книгами весьма глупо. У него найдётся, на что потратить время, пока весь замок, забыв о войне, орёт на квиддичных трибунах. Матч «Рейвенкло — Хаффлпафф». Флитвик с утра был чрезмерно взбудоражен и активно звал Рейстлина «болеть за своих». Только этого ему не хватало! Усмехнувшись глупому предложению Флитвика, которого он в целом уважал, Рейстлин взял со стола две книги. За ними, собственно, и приходил — их многобуквенные названия манили сведениями о других мирах, — и направился к выходу из секции. «К занятиям всё готово, так что можно будет сразу изучить эти тома…» — Добрый день, профессор Маджере, — раздался голос Таринской. Он обернулся и увидел её — Таринская стояла у одного из книжных стеллажей и смотрела на Рейстлина с лёгкой приветственной улыбкой. — Добрый. Этот стеллаж находился у окна — солнечные лучи, пробиваясь сквозь стекло, путались в гладких, блестящих волосах Таринской. — И что привело вас в библиотеку в этот субботний день? — спросил Рейстлин, прежде чем напомнил себе о том, что у него нет никаких причин завязывать разговор с ученицей. «Но… есть ведь — надо выяснить, правда ли… у неё всё наладилось». — Одно задание, — ответила она с той же мягкой, касающейся лишь уголков губ улыбкой. Рейстлин подошёл к Таринской, взглянул бегло на корешки книг за её спиной. «Практическое использование светлых артефактов», «Недооценённые защитные техники», «Расширенное пособие по защите от тёмных искусств для старшекурсников»… «А что я им такое задал в последний раз? Да, точно… написать, какой светлый артефакт, способный защитить от тёмных искусств, они предложили бы создать. Обосновать свою задумку, представить всё в виде магического проекта, используя заклинания иллюзий». — Так, значит, моё задание помешало вам насладиться квиддичным матчем? — поинтересовался Рейстлин насмешливо, сократив дистанцию между ними ещё немного. Так просто удобнее было говорить — не кричать же ему на всю библиотеку. — Я бы всё равно не пошла, — пожала плечами Таринская. — Не люблю квиддич. Хожу только на матчи Гриффиндора… ну чтобы поддержать своих. Интересно… ему лишь показалось или на самом деле она хотела сказать что-то другое? «Хожу, чтобы не выделяться, чтобы меня продолжали считать истинной гриффиндоркой»… Сам Рейстлин посещал матчи по квиддичу лишь в самом начале обучения в Хогвартсе — потом, конечно, понял, что эта игра — бесполезная трата времени. Эдакий футбол для магов — мозговая жвачка, которую потребляют те, кто не способен познать более утончённые, интеллектуальные удовольствия. — Я тоже не люблю квиддич, — кивнул он Таринской, стараясь не смотреть на неё слишком долго. Эта постоянная необходимость отводить взгляд ужасно утомляла. К концу дня в Хогвартсе Рейстлину хотелось только лежать на кровати с закрытыми глазами. И никого не видеть. Да… определённо — никого. — Честно говоря, я не удивлена, — ответила Таринская. Рейстлин посмотрел на книги над её головой — там была одна, которая могла пригодиться Таринской. С его ростом он бы легко достал том, но тогда пришлось бы подойти ещё ближе к ней… Этот запах мяты… сейчас он то ли почувствовал, то ли вспомнил. Рейстлин быстрым, неприятно нервным движением обхватил волшебную палочку и, взмахнув ею, без слов подозвал нужную книгу. Всё это заняло лишь несколько секунд. Таринская вздрогнула, когда увесистый том пролетел рядом с её головой. — Вот возьмите — пригодится, — сказал Рейстлин, вталкивая книгу ей в руки. — Истории Иогенна Глиндского о создании его лучших светлых артефактов. Маджере упоминал Глиндского на занятиях — видимо, Таринская и правда слушала, потому что лёгкая морщинка, пролёгшая между её чёрных бровей, разгладилась. — Благодарю, профессор. Повисло молчание, которое с каждой секундой становилось всё более неуютным. «Почему? — недоумевал Рейстлин, не решаясь ни уйти, ни сказать что-то ещё. — Тогда в палатке всё было так спокойно… И приятно любопытно: задавать ей вопросы, оценивать реакции — небольшая забава во время исполнения профессорских обязанностей». Перед глазами промелькнул тот момент, когда Таринская собиралась броситься на помощь Вуду и Гринграссу… Тогда Маджере стало ясно, почему шляпа отправила её в Гриффиндор — столь явная храбрость, стремление прийти на помощь тем, кто в этом нуждается… Да уж, далеко не всё было забавно. Но определённо — интересно. И без этого нарастающего холодного напряжения. «Так, дело было в самой палатке? Или проблема в том, что две недели прошло?» Маджере чуть кивнул ученице, отступая на пару шагов, собираясь уйти — за прошедшие полмесяца они и правда ни разу не разговаривали как на фестивале. Не было повода. Но теперь, в тишине библиотеки, где он когда-то проводил столько времени, ему показалось… — Профессор! — остановила его Таринская, теперь уже она подошла к нему, уничтожила дистанцию. — Профессор, я… хотела спросить… «Что-то насчёт домашнего задания?» Подумал и сразу же отверг своё предположение — тон у Таринской был не подходящий для обыденного вопроса. — Вы… то есть у вас есть время… для частных уроков? Вот это неожиданно. Рейстлин, сам того не заметив, скрестил руки на груди, вонзился в Таринскую взглядом: — Частные уроки? Вы для себя интересуетесь? — Да, — сказала ясно и твёрдо, точно камнем об пол стукнула. А ведь ещё пару секунд назад сомневалась, вопрос задала с долей неуверенности… — И зачем это вам, мисс Таринская? Ваши оценки — достаточно высокие, к тому же вы посещаете занятия дуэльного клуба. «Не может ведь она просить о частных уроках, чтобы… пережить снова то ощущение из палатки? Нет, конечно, нет. Да и вряд ли она тогда вообще уловила, насколько приятными и ценными были эти моменты… Она такая юная. Пусть… немного необычная, но всё же…» Таринская придвинулась ещё на полшага — смотрела на Рейстлина снизу вверх, и он поймал себя на желании пригнуться, оказаться на одном уровне с ней. Золотой свет, лившийся из окна, напротив которого стояла Таринская, словно пронизывал её насквозь, резал ему глаза. Пришлось пару раз моргнуть. А она тем временем объясняла — с каждым словом всё более убеждённо: — Дело не в оценках, профессор Маджере. Вы ведь сами знаете, что случилось с близкими Эльзы… Надвигается тьма, война… И я не уверена, что готова. Ваши занятия мне очень помогают, и в дуэльном клубе вы и профессор Флитвик хорошо нас обучаете, но, думаю, мне были бы полезны персональные уроки. Я… лучше усваиваю, когда со мной занимаются отдельно. Он молчал, не зная, что ответить на эту тираду: всё, что говорила Таринская, звучало логично. Однако Маджере вообще не слышал о практике частных уроков в Хогвартсе. То, о чём она говорила, походило на… наставничество в его университете. «Чему я буду учить её… индивидуально? Каких знаний она ждёт?» — У меня есть проблемы с атакующими техниками, профессор Флитвик только вчера говорил об этом, — выпалила Таринская, которая старалась казаться спокойной, но вся будто бурлила, загоревшись собственной идеей. — И… помните в начале семестра, я ведь не смогла отразить заклинание Дианы, а оно было тёмным. Вы тогда… — Да, помню, — поспешно сказал Рейстлин, вспоминая шарф, который, судя по всему, врос в его стол. Но почему-то это почти не тревожило: в конце концов… шарф занимал совсем немного места. И выглядел неплохо. «Интересно, если я откажу ей, она обратится к Флитвику? Тот действительно вчера на занятии дуэльного клуба уделил ей много времени…» Флитвик легко общался со студентами — по-доброму смеялся с ними, хорошо объяснял. В отличие от самого Маджере, ему определённо нравилось преподавать. Возможно, речь даже шла о призвании… Хотя Рейстлин не слишком верил в подобное — чересчур пафосно. «И он ведь согласится помочь Таринской! Он, кажется, готов работать сутками… Впрочем, раньше я тоже так мог… но не со студентами, разумеется». И на мгновение мысленно скользнув в свою разрушенную лабораторию в аврорате, Рейстлин поинтересовался оценивающе: — Так… вы готовы к дополнительной нагрузке? — Разумеется, — тут же сказала она, и искоса взглянув на него, добавила. — Я… могу заплатить! Её слова отозвались в теле Рейстлина волной раздражения. «Зачем опять пытается показать, что богата?» Но во взгляде Таринской не было ничего надменного… Она… будто боялась, что он откажет, искала выход. Это открытие смягчило Маджере, но он не хотел показывать своих истинных чувств. — Если вы ещё раз заикнётесь об оплате, никаких индивидуальных занятий не будет, — предупредил он, стараясь, чтобы голос звучал холодно и веско. К горлу подступило мерзкое першение — он знал: скоро накатит кашель. «Проклятая слабость!» Таринская, кажется, сразу поняла свою ошибку. — Простите, — произнесла она тихо, искренне. — Я… не хотела вас обидеть. Я просто… вы ведь будете тратить своё время. При этих словах Таринская приподняла правую руку — точно, если бы он был её ровесником, другом, то она коснулась бы его локтя в успокоительном, примирительном жесте. «Такая холодная внешне, а сердце — горячее». Она опустила руку, сжала в пальцах ткань серо-бордовой юбки в клетку, которая была чуть выше острых коленей. «Слишком острых… Она, кажется, вообще мало ест. Но не голодает ведь снова? Бледновата…» — Ничего… Забудьте об этом, — просипел Рейстлин, одновременно отбиваясь от налетевших мыслей о том, хорошо ли питается его ученица. Затем он поднёс ладонь ко рту, точно пытался удержать кашель в себе. Второй рукой стал шарить в потайном кармане мантии. Прежде чем отвернуться и выпить зелье, которое помогало облегчить приступ, он сказал всё так же негромко: — Я буду… учить вас. Поговорю с Дамб… с директором, чтобы всё было официально. И, слегка кивнув, удалился за соседние стеллажи, где, привалившись к полке, наконец выпил из своей фляжки. Вообще-то ему уже доводилось принимать оба своих зелья при Таринской, однако… Маджере пару раз сухо кашлянул в собственные пальцы. Какой же мерзкий звук.

II

Крисании потребовалось несколько минут, чтобы унять бешено бьющееся сердце. Да ещё и щеки ярко, бесстыдно горели… «Профессор заметил? Подумал, что я излишне нервная? Не понимаю… как я вообще решилась? И сказала про деньги… глупая!» Крисания одновременно радовалась своей победе — профессор согласился заниматься с ней индивидуально, обещал поговорить с директором — и сокрушалась о том оскорблении, которое невольно нанесла ему… «Тогда… с зельями я рассердила его, но сейчас… он, кажется, сомневался… И я ведь буду отнимать его время. Обычно за это платят, вот я и предложила… а он такое терпеть не может. Ошибка. Конечно, ошибка». Таринская вздохнула, прижимая к себе ту книгу, которую ей дал профессор — его движения тогда были такими резкими. Она в тот момент подумала, что он сердится. Но из-за чего? Непонятно… Профессор Маджере был загадкой. Однако… Крисания скучала. За две прошедшие недели она множество раз пережила те полдня в палатке. А ещё — успела пожалеть о том, что не согласилась принять от профессора успокоительное зелье… Он ведь искренне хотел помочь, а она… Благодаря Лили и Мэри Эльза снова начала общаться с Крисанией — несколько натянуто, но Таринская смирилась с таким положением дел, — волнения немного улеглись… Однако не могла ведь Крисания подойти к профессору Маджере и рассказать, почему тогда столь холодно отреагировала на его предложение помощи. Это было бы странно и неуместно. Одни и те же мысли кружились в её голове снова и снова — отвлекали от разговоров с соседками по дортуару, от страха перед разворачивающейся войной, от чтения учебника по колдомедицине, иногда — даже от молитвы… И особенно тяжело становилось, когда профессор находился рядом — на его занятиях, в дуэльном клубе. Казалось бы, так просто было подойти к нему и объясниться. Но что она могла сказать? Наверное, он вовсе больше не хотел разговаривать с ней вот так просто, наедине, как это было на фестивале. И каждый раз, подходя к этой мысли, Крисания ощущала острую боль в сердце. «Что делать? Как поступить?» — думала она вновь и вновь, не замечая, как прикусывает губу или внутреннюю сторону щеки. За столь малый срок профессор стал ей… «Кем-то вроде дяди или… кузена, — говорила себе Крисания. — Да… таким несколько далёким, но дорогим старшим родственником, с которым очень интересно разговаривать. И к тому же… в его прошлом столько горя — неизвестного… ранившего его. И может, из-за этого горя у него возникло странное, пугающе восхищённое отношение к тёмным артефактам. Или — наоборот: та трагедия в аврорате произошла из-за того, что профессор увлёкся чем-то недозволенным? Но он в любом случае не желал никому зла. Даже если… если на его совести есть… грех… убийство, как мне показалось в палатке, он… явно пошёл на это, чтобы спасти невинных. У него… не было другого выхода. Или… мне лишь померещилось тогда. Лучше бы так. Но узнаю ли я когда-нибудь правду? Вот бы ещё поговорить с ним… не о тёмных артефактах, а просто…» В одну из ночей, терзаясь всё теми же мыслями, Крисания вдруг вспомнила учителя, который приходил к ним домой до того, как она отправилась в Хогвартс. Он преподавал ей основы математики, английского языка и магической литературы, а ещё рассказывал об устройстве окружающего мира. Он казался Крисании очень старым — его седые волосы всегда были зачёсаны на правую сторону, на выдающемся орлином носу он носил большие круглые очки, а рукава его мантии были неизменно засаленными и будто пожёванными. Учитель Уолес — так его звали. Объяснял он всё очень обстоятельно, правда, часто использовал слова, которых Крисания вовсе не знала. Но он был добрым — порой давал Крисании один из малиновых леденцов, хранившихся в потайном кармане мантии. И он верил в Паладайна — вместе с женой посещал собрания, которые проводила тётя… Крисания горько плакала, когда узнала о смерти Уолесов — они не смогли пережить драконью оспу. Да, много лет прошло с тех занятий… Лёжа на кровати в дортуаре, Крисания сначала перебирала запомнившиеся детали уроков, потом, присев, помолилась за то, чтобы души мистера и миссис Уолес пребывали в покое рядом с Паладайном. И дальше… дальше ей пришла в голову мысль — одновременно внезапная и логичная: «Возможно… профессор Маджере мог бы давать мне индивидуальные уроки? У меня… есть проблемы и с защитными заклинаниями, и с атакующими. Особенно — с атакующими. В нынешние времена важно всё уметь. Верно? И… мы бы разговаривали без всех… Было бы хорошо». К утру эти путанные мысли оформились в ясное намерение — казалось, с каждым часом необходимость в частных занятиях с профессором нарастала. Крисания только не знала, как лучше спросить его, узнать, согласится ли он. «Он может отказать, но всё же…» Она хотела верить, что, вопреки всем её страхам, он ответит: «Да». И оказавшись сегодня наедине с профессором Маджере у книжного стеллажа, видя, что он собирается уходить, она твердила себе: «Надо спросить сейчас! Немедленно! Лучшего шанса не будет!». Теперь, получив его согласие, Крисания поглаживала данную им книгу и смотрела в пространство, не видя ничего. Она слышала, как профессор кашлял за стеллажом, но знала, что идти за ним и предлагать помощь — глупо. Потом она прочувствовала его удаляющиеся шаги — в них сквозило что-то нервное. Она не видела, но не сомневалась: это профессор Маджере так быстро уходит прочь из библиотеки. Но походка у него совсем нелёгкая, он будто хотел бы опереться на что-нибудь — на палку… «Или на посох… магический — как в старых историях. Ему бы подошёл такой». Профессор Маджере… Он согласился. Он! «Это потому что я наконец решилась на очистительные дни», — вдруг пришло в голову Крисании, и она рассердилась на себя: как могла не понять сразу. Памятуя о прошлом опыте, она малодушно оттягивала начало важного деяния, но вчера всё же решилась. «И Паладайн дал мне сил обратиться к профессору. Направил его сюда!» …Когда Крисания, наконец покинула библиотеку, пересекла коридоры Хогвартса и вошла в гриффиндорскую гостиную, то у неё возникло ощущение, что все однокурсники разделяют её радость из-за согласия профессора. Впечатление было мимолётным и не имеющим ничего общего с реальностью, но она не сдержала улыбку. Их уютную комнату для сборов, оформленную, как и всё в башне, в ало-золотых тонах, оглашал смех, шум разговоров, шипение — это открывались бутылки сливочного пива, в воздухе чувствовался его аромат, который Крисания, признаться, никогда не любила, — ещё пахло жареной картошкой и чем-то сладковатым. Живот заныл, напоминая о себе. «Надо скорее скрыться в комнате». Но пробиться сквозь толпу людей, захватившую гостиную, было не так-то просто — Хаффлпафф победил! — кричали гриффиндорцы столь радостно, точно сами выиграли матч. Правда, некоторые хаффлпаффовцы тоже были здесь, но, кажется, в основном они предпочли праздновать победу со своим факультетом. Да и восторг гриффиндорцев казался более оглушающим и ярким. И ведь Крисания знала: если бы в нынешнем состязании «Хаффлпафф — Рейвенкло» победу одержал орлиный факультет её однокурсники радовались бы не меньше. Этот праздник, явно организованный Поттером и Блэком, в любом случае состоялся бы. Она чувствовала дружеские похлопывания по спине, сдержанно улыбалась в ответ на чьи-то шутки, отказывалась от протянутых ей бутылки сливочного пива и неприлично пахнущего кулька с картошкой. — Таринская, спешишь скрыться? — Сириус Блэк возник на пути Крисании, когда она почти добралась до лестницы, ведущей к комнатам девушек. В руке Сириус держал бутылку из тёмного стекла — и Крисания подозревала, что в ней было вовсе не сливочное пиво. — Есть разговор, — сказал он, не дожидаясь её ответа. У Крисании не было причин сторониться Сириуса, хотя она слабо представляла, что ему могло от неё понадобиться. Мелькнула мысль о Регулусе… «Нет. Вряд ли. Мы с Регулусом разговаривали несколько раз за прошедшие учебные месяцы. Я ничего о нём не знаю. Да и Сириус… только на прошлой неделе на всю гостиную заявил, что у него нет брата. Страшные слова…» Крисания несколько раз молилась Паладайну о том, чтобы тот помог младшему Блэку увидеть истину и выбрать правильный путь, а старшего — научил смирению. Сириус всегда был слишком горд — совсем, как его мать (по крайне мере, так говорила тётя Тереза, а она знала Вальбургу Блэк очень давно). «Если бы миссис Блэк присоединилась к тёте… к нам, приняла бы свет истинной веры, может, семья Блэков и не раскололась бы». Следуя за Сириусом, перед которым все неизменно расступались, хотя он ничего для этого не делал, Крисания оказалась в углу гостиной. Диванчика тут не было, но кто-то бросил на пол подушки. Сириус кивнул, приглашая Крисанию сесть. Она сначала хотела отказаться, однако всё же приняла предложение. — Крисания, — начал Сириус, обводя указательным пальцем горлышко своей бутылки. — Мы с тобой оба хороши в разговорах намёками, однако сейчас я не хочу играть в шарады. Меня кое-что беспокоит. Удивительное признание от вечно иронично-беззаботного Сириуса. Крисания слегка нахмурилась. — О чём ты? Сириус усмехнулся, одобряя её вопрос, но затем снова стал серьёзным. — Ко мне на матче подошёл Вуд — без понятия, почему он решил, что я ему отвечу… Он спрашивал о тебе. Назвал своей невестой. Сириус никак не выделял последнее слово, не старался произнести его тише — шум в гостиной скрывал всё, сейчас их однокурсники решили затянуть гимн Хогвартса, — но Крисании показалось будто это ужасное «невестой» коснулось её лица ледяным ветром, лишило воздуха. Она хотела сказать: «Не говори никому». Она хотела немедленно найти Вуда и потребовать, чтобы он молчал. Помолвка ещё не объявлена. Он не имеет права болтать на каждом углу… — Если бы на моём месте сидел Вуд, ты бы уже убила его взглядом, — заметил Сириус, усмехнувшись и слегка встряхнув головой. Добавил: — Никто, кроме меня не слышал. Не напрягайся так. И я не стану болтать. Но просто… — Блэк сглотнул, острый кадык на шее дёрнулся. Кажется, Сириуса смущал этот разговор, но он считал себя обязанным высказаться: — Тебя ведь принуждают, да? Вуд… он не просто самоуверенный слизеринский козёл. И даже то, что он из этих… Сириус махнул рукой. — Я знаю про него такие истории, Крисания. Не для девичьих ушей, — Сириус потёр подбородок. — Он будет плохо с тобой обращаться. И… ты ничего не сможешь сделать. Это верно — не сможет. Браки чистокровных освящены магией и традициями. Они с Вудом дадут друг другу нерушимые клятвы. И хотя на дворе вторая половина двадцатого века, женский и мужской обеты по-прежнему звучат по-разному. Крисании придётся поклясться в том, что она станет чтить супруга, будет послушна ему и верна. Пугающую радикальную формулировку «приму твою волю как свою» десять лет назад всё же убрали, однако от «послушания» пока не отказались… И откажутся ли? «Конечно, женщине следует слушаться своего мужа. Мужчины во многом разумнее нас, — говорила её мать. — К тому же хороший муж никогда не станет злоупотреблять своей властью. Твой отец всегда был добр ко мне, решал — как лучше». Успокоенная словами матери Крисания никогда всерьёз не тревожилась из-за этой клятвы — да и она так верила, что ей удастся стать жрицей и не выходить замуж, — но после слов Сириуса ясно представила, как ей придётся быть послушной Филиппу Вуду. Что именно это означает? Чего он может у неё потребовать? Как отреагирует магия, если Крисания поступит по-своему? Она попыталась вспомнить знакомых замужних своевольных женщин… Вот мать того же Сириуса — судя по тому, что Крисания когда-то краем уха слышала от тёти Терезы и мамы, это скорее мистер Блэк дал клятву «быть послушным жене», чем наоборот. Но… может, дело в том, что Орион Блэк очень любил свою жену? Или… «Может ли, у Блэков быть несколько иная брачная клятва? Имеет ли каждый род право немного изменять слова общепринятых обетов, добавлять нюансы? Я… никогда не думала об этом. Кажется, ни у Таринских, ни у Ноттов нет ничего подобного. А… у Вудов? Вдруг у них — изменённая, особо ужасная клятва? Когда… я смогу узнать правду?» Наверное, она побледнела, потому что Сириус толкнул бутылку ей в руку и сказал: — Ну только в обморок не падай. На вот — выпей. Это огневиски. «Так и знала, что не сливочное пиво». Пить, конечно, не стала. Вместо этого попыталась припомнить обычную мужскую брачную клятву, которая всегда занимала её меньше женской. Кажется… защищать, обеспечивать, направлять. Крисания не нуждалась в защите Вуда, не хотела, чтобы он её обеспечивал и уж тем более — направлял. Сириус между тем что-то говорил. Крисания постаралась вслушаться. — …уже пора отказаться от этого замшелого порядка — жениться сразу после школы. Ну безумие же! То есть, если вы влюблены, ещё ладно… Он бросил взгляд в центр гостиной, где Джеймс и Лили сидели так близко друг другу, что казались одним существом — брюнетисто-рыжим. Только их склонённые головы и виднелись сквозь толпу. — Но так… — Я не хочу замуж, — сказала Крисания, ощущая неловкость из-за того, что в её руках всё ещё была бутылка с огневиски. — Ну это правильно, — энергично кивнул Сириус. — Но ведь тебе не позволят. И я подумал… Тут он наконец выпалил свою идею, ради которой очевидно начал неловкий разговор. — Попроси Рега. Тебе придётся его годик подождать, но ничего. — Регулуса? — удивлённо переспросила Крисания. Она не знала, что больше её удивляет: имя брата, произнесённое Сириусом, или безумное предложение заменить Вуда Регулусом. — Ну не смотри так на меня. Рег… пытается быть хорошим Блэком, — кривая усмешка ясно показала, что Сириус давно смирился с ролью «плохого Блэка». — Но… он тебя не обидит. А ты… славная, я же знаю. Да и сам Рег… Сириус ничего больше не сказал и теперь избегал встречаться с Крисанией взглядом. Он вдруг ужасно заинтересовался тем, что происходило в гостиной. Но Крисания поняла направление его мысли: Блэк-старший хотел, чтобы рядом с его братом был кто-то. И Крисания, когда-то игравшая вместе с Регулусом, показалась Сириусу хорошей кандидаткой на такую роль. Это было… очень странно. Отчасти мило, но в целом… гадко. Крисания не могла избавиться от ощущения, что она товар, выставленный в лавке. Какая-то безделушка, которую с одной руки могут перекинуть на одну руку, а могут — на другую. Раньше она не размышляла о своём будущем браке столь резко, но теперь… глядя на Сириуса, который не видел в высказанном предложении ничего ужасного, чувствуя, как сводит от голода желудок… Крисания злилась. Ту радость, которая наполнила душу Таринской, когда профессор Маджере согласился вести для неё частные уроки, будто вырвали из её рук. Грубо. Жестоко. Крисания глубоко вдохнула и медленно выдохнула, чтобы сдержаться и не сказать ничего, о чём потом могла бы пожалеть. Ещё раз взглянула на Блэка, элегантным движением вернувшего себе бутылку и осушившего её одним глотком. Видимо, там уже к началу их неловкого разговора оставалось совсем немного алкоголя… Он решился на такое предложение, потому что выпил? «Сириус… наверное, и правда хотел, как лучше. Просто… он никогда не поймёт, что… что я чувствую». — Сириус, — наконец сказала Крисания, привлекая к себе внимание Блэка. — Если ты тревожишься о Реге, то просто поговори с ним. Пытаться выбрать ему жену… неважно меня или кого-то другого… полное сумасшествие. — Я вовсе не… — попытался возмутиться Сириус, сжимая пустую бутылку. — Ты… Крисания кивнула, улыбнувшись мягко, понимающе. Блэк сейчас казался ужасно беззащитным. Она не помнила, чтобы когда-либо видела его таким. Боль в его взгляде, проявившаяся на мгновение и вновь спрятанная, окончательно стёрла злость Крисании. Она легко коснулась плеча Сириуса: — Я думаю, ты нужен ему куда больше, чем любой брак. Он… всегда любил тебя. «— Сириус — очень храбрый! Однажды он спрятался и целый день не выходил, потому что маман запретила ему приютить кота, которого мы нашли… Это был очень хороший кот. Такой мягкий, серый… добрый, без одного глаза. Я тоже хотел бастовать ради кота, но отец сказал… ну что не надо… что маман будет сильно не в духе. И я не стал бастовать, а Сириус — да. Его нашли на чердаке только перед ужином — он сидел в самом тёмном шкафу и совсем не боялся. Я никогда так не умел. — А что случилось с котом? У вас вроде нет животных… — спросила восьмилетняя Крисания, выслушав рассказ Регулуса — довольно подробный, полный деталей. Рег всегда пытался ничего не упустить. — Кричер сказал, что кота отдали в хорошую семью, где много животных, — сказал Регулус, улыбаясь. — И Сириус… Сириус тоже говорит, что это правда». Крисания вздохнула, вспомнив, как улыбался Регулус при последних словах. И она улыбалась — поверила ведь тогда… А теперь… Теперь. — Поговори с ним, — повторила Крисания и, встав с подушки, на затёкших, покалывающих ногах побрела до дортуара. Ей хотелось верить, что Сириус её услышал.

***

Когда с утра за завтраком Крисания обнаружила под своей тарелкой небольшой желтоватый листок, когда развернула его и прочла: «Сегодня в 16:00 в моём кабинете. Я договорился с профессором Дамблдором. Р.М.», её сердце забилось чаще, а на губах едва не расцвела улыбка. Нет. Не стоит. То есть… Крисания поспешно сложила записку в несколько раз. Хотела снова спрятать её под тарелку, но засомневалась: вдруг послание исчезнет вместе с блюдом, когда эльфы начнут убирать со стола? Это казалось маловероятным, но всё же… Крисания спрятала записку в левой руке, а правой обхватила стакан, сделала маленький глоток. Затем отломила небольшой кусочек хлеба и разжёвывала его долго, чтобы обмануть не смиряемый молитвой, отвратительный голод. Записка жгла ладонь. Хотелось снова перечитать её. Убедиться. Но тогда ведь все заметят… Как глупо. «Конечно, нет ничего дурного в наших с профессором частных занятиях, но ни к чему всем знать. Вдруг… они тоже захотят, а у него ведь мало времени!» Аргумент показался Крисании разумным. Она невольно кинула взгляд в сторону преподавательского стола. Конечно, профессор Маджере не смотрел на неё. Он снова разговаривал с профессором Тейвин — Крисания часто наблюдала эту картину во время трапез, — та улыбалась, придвигалась к профессору Маджере так, что её пышная грудь, обтянутая тёмно-бордовой мантией, почти касалась его руки… Крисания тяжело сглотнула и отвела взгляд от большой ладони профессора Маджере, в которой он сжимал вилку и которая была так близко от… Крошки хлеба отказывались проваливаться в желудок, ощущались царапающими и огромными. Крисания отпила из стакана, пытаясь не закашляться. Она… не хотела ничего себе объяснять. Внезапно Крисания почувствовала, что кто-то наблюдает за ней. Это был пристальный, изучающий взгляд, въедающийся в кожу. Мгновение — и Крисания уже смотрела в зелёные глаза Лили, сидевшей недалеко от неё, рядом с Джеймсом. Крисания ожидала вопроса — возможно, что-то насчёт планов на день… или Лили спросит про еду? — но Эванс так и не открыла рта, лишь задумчиво покачала головой. «Почему она так смотрела? Почему ни о чём не спросила? И… профессор Тейвин… нет, мне нет никакого дела до того, что происходит у неё с профессором Маджере. Ему… нужны друзья его возраста, верно? Он ведь общается с профессором Флитвиком, так почему бы…» Не глядя ни на Лили, ни на них, Крисания прикусила губу и решительно встала из-за стола, всё ещё сжимая записку в левой руке. У неё сегодня будет первое частное занятие с профессором Маджере — вот что важно.

***

К кабинету ЗОТИ Крисания подошла примерно за пять минут до назначенного времени. Было сложно не явиться раньше — чем ближе время подступало к четырём часам дня, тем незначительнее казались смутные утренние впечатления, тем сильнее хотелось бежать на занятие к профессору Маджере. Не проходивший голод лишь подталкивал вперёд, придавал мыслям и движениям Крисании не свойственную ей обычно суетливость. Спрятавшись за пологом кровати, она пыталась читать пособия по колдомедицине, но лишь листала то одну книгу, то другую, ничего толком не понимая и думая… Она сама не знала, о чём думала. Упрекала себя за чрезмерное волнение. Это просто занятие, пусть и индивидуальное. Пусть и с профессором Маджере. «Он будет очень требователен», — пыталась напугать себя Крисания, но выходило плохо. Вспоминались те часы в палатке, а потом — недавний разговор в библиотеке, волнующий, но тёплый. Да, мысли были хаотичными, путанными. Обратиться к Небесному Отцу Крисания не пыталась — как можно устремляться к нему душой, будучи столь взволнованной мирским? Она надеялась: первое занятие уймёт её тревогу. И позже — конечно, настанет время молитвы. «Мне нужно много сил, чтобы выдержать эти очистительные дни достойно… Не упасть в обморок, как тогда». Размышляя так, Крисания постучалась в закрытую дверь кабинета. И услышала: — Мисс Таринская? Входите. Голос профессора был хрипловатым — наверняка он недавно опять кашлял. Чем же он болен? Почему мадам Помфри не поможет ему? Крисания вдруг враз ощутила слабость — и руки, и ноги стали слишком мягкими, желудок пронзило болью. «Нет. Нет. Что это… Нужно собраться. Не могу ведь я снова упасть в обмороке при профессоре… Так стыдно будет». И она вошла в кабинет, окна которого были наполовину прикрыты тёмными плотными шторами. Полумрак не помешал Крисании разглядеть главное: центр класса оказался пустым. Она осмотрелась и заметила, что профессор Маджере сидит за своим столом — единственным никуда не сдвинутым. А вот парты, которые обычно занимали кабинет… Где они? — Вот это ищете? — профессор кивнул на угол своего стола. Крисания не сдержала удивлённого вздоха, когда поняла, что там лежали уменьшенные парты со скамьями. Они были навалены горой, точно детские игрушки. Таринская подошла ближе, с молчаливого разрешения профессора Маджере взяла миниатюрные вещицы в руки. — Такие крошечные. — Иначе они бы загромождали пространство, — он хмыкнул, наблюдая за её реакцией. — Только не говорите, что удивлены. — Но это правда, — улыбнулась Крисания. — Я… понимаю, конечно, какие чары вы применили. Но… никогда не видела, чтобы парты убирали подобным образом. Профессор поднял голову — на мгновение их взгляды пересеклись, он хмыкнул. В полумраке кабинета профессор казался таким таинственным — сейчас Крисания не сомневалась: нет магии, которая ему не подвластна. Она правильно сделала, что обратилась за частными уроками. Это будет… очень полезно. На её слова профессор Маджере ничего не ответил, зато встал со своего места, сразу же став значительно выше Крисании. Сделав пару шагов к центру кабинета, профессор сказал будничным тоном: — Ну что ж, мисс Таринская, начнём с дуэли.

***

— Дуэли?.. С вами?! — выдохнула Таринская, ничуть не скрывая потрясения. Рейстлин подавил улыбку, которая так и просилась на губы. В искреннем изумлении Таринской было что-то тёплое, уютное. — А для чего по-вашему я убрал парты? Она замешкалась на секунду, очевидно признавая его правоту. И выглядела... очень настоящей. Состоявшийся накануне разговор с Дамблдором вдруг показался не такой уж большой жертвой… — Я подумала, вы просто будете показывать какие-нибудь техники... — произнесла Таринская, поводя рукой в воздухе, точно уже что-то отрабатывала. Жест вышел несколько комичным. Рейстлин сказал, стараясь быть строгим. Нельзя же дать ей понять, что он… «А что я? Просто исполняю её просьбу». — Нет, будет дуэль. Я, конечно, видел вас в поединках в прошедшие месяцы, но одно дело наблюдать, а другое — самому проверить ваши навыки. В действии. Таринская кивнула, поджав губы, вмиг став столь сосредоточенной, серьёзной. О чём она думает? Может ли быть, что она настояла на этих занятиях с определённой целью — хочет узнать у него нечто конкретное, возможно, выходящее за рамки учебной программы? Первым делом в голову приходили мысли о запрещённых заклинаниях, о по-настоящему мрачных артефактах… Рейстлин потёр переносицу, пытаясь избавиться от наплывающих воспоминаний. Холодные коридоры. Беспомощный, жалкий человек. «Сотри ему память, Маджере. Ты же не хочешь, чтобы он понял, к чему всё идёт, и причинил себе вред. Он тебе ещё пригодится...». «Почему я уже который день вспоминаю... зачем?» — Сэр? Рейстлин с усилием сфокусировал взгляд на Таринской — ненадолго, конечно. Она встала напротив него, приняла дуэльную стойку и всё смотрела на его руки, на его лицо… Она будто могла видеть сквозь его магическую маскировку. «Она бы упала в обморок или закричала от ужаса, если бы увидела. Ей нельзя на это смотреть. Никому нельзя». — Начинайте, — резко скомандовал Рейстлин, вытягивая перед собой палочку. Откуда вообще эти странные мысли, будто Таринская могла бы увидеть его лицо? «После занятия надо будет принять сонное зелье и уснуть пораньше. От усталости что только в голову ни придёт». Первая атака Таринской была предсказуемой. — Остолбеней! Рейстлин отбил заклинание, ничуть не утруждаясь. Поинтересовался холодно, с насмешкой: — Серьёзно? Впрочем, сам бросил в неё водными чарами — поток воды разбился о невидимый щит, выставленный Таринской. В её серо-голубых глазах Маджере прочитал тот же вопрос, который только что с такой издёвкой задал сам: «Серьёзно?». Но почему-то осыпать её магическими ударами было сложно. Маджере всё больше парировал, заставлял её уклоняться от отражённых колдовских лучей и смотрел, смотрел, смотрел… Вот Таринская вскинула голову, готовясь к новой атаке. На её лице — решимость, желание показать себя. На лбу — тень тонкой сосредоточенной морщинки. Ни тени улыбки на поджатых губах. А когда рот раскрывается, чтобы выпустить наружу магическую формулу, то голос звучит звонко, и Таринская на мгновение хмурится, будто хотела бы сменить голос. — Инфлэтус! — Фурункулюс! — Таранталлегра! Три атаки — одна за другой. Маджере представил, что было бы, если бы он пропустил их. Увидел себя раздутым, с нарывами на теле и при этом танцующим… Это уже какое-то маскарадное, абсурдное уродство. Рейстлин вновь взглянул на Таринскую — алый галстук с золотыми полосами сбился, юбка колыхалась и приподнималась от резких движений, обнажая ноги сильнее, чем обычно … Нет. На её ноги смотреть нельзя. «Дуэлянт из неё сомнительный. По крайней мере, сейчас… Кажется, в дуэльном клубе она показывала себя лучше. Жалеет меня — все эти заклинания не причиняют настоящей боли. И она выдаёт себя — всегда поджимает губы, когда решает, что пора атаковать. Затем произносит выбранное заклинание — с излишним надрывом. Кхм…» Маджере не сомневался: если бы он начал атаковать Таринскую в ответ, тем более использовал по-настоящему сильную магию, у неё не было бы шансов на победу. «Не зря она попросила об индивидуальных занятиях. Конечно, чистокровке, не вступающей в борьбу с Пожирателями, вряд ли грозит опасность, однако…» Мелькнула мысль о том, что вскоре после окончания учёбы Таринская наверняка выйдет замуж за одобренного семьёй наследника такого же чистокровного семейства и уже этот неизвестный будет защищать её. Мелькнула и исчезла, потому что Таринская вдруг скривилась и коснулась живота. Тут же выпрямилась, готовясь к новой атаке, подыскивая заклинание и явно надеясь, что профессор не заметил этого мимолётного движения. Но он видел. И через пару минут — снова. Она пыталась перетерпеть боль, не выдавать себя. Она… «Опять голодает?! Да что же это такое…» — Хватит! — велел Рейстлин, отбивая заклинание нескончаемого пения. Таринская не сразу вышла из боевой стойки. Поглядывала на него с сомнением — поняла, что он злится? А о причине догадалась? Впрочем… тот гнев, который сейчас переполнял Маджере, не поддавался объяснению. Ему хотелось подойти к Таринской, потрясти её за плечи и прямо в это аристократическое, слишком выразительное лицо прокричать: «Сколько можно морить себя голодом?! Перестань немедленно!» Рейстлину никогда не доводилось по-настоящему изнурительно и долго голодать из-за нужды, но вот жизнь скромную, без излишеств, ту жизнь, когда голод лишь притуплен, не прошёл полностью, он знал хорошо. Отец, несмотря на инвалидность, пытался сам обеспечивать семью. Мать старалась вести хозяйство расчётливо. Оба они время от времени терпели поражение… Да и в приюте — «А это съем я, Маджере… Что ты блеешь? Не такой смелый, когда брата рядом нет, да?» — случались разные дни. Очень разные. Да, наверное… наверное, дело в этом. И в том вечере, когда он нёс её на руках до больничного крыла. Мерное дыхание. Мята. Нежность кожи. «Нельзя, чтобы подобное повторилось». Всё это пролетело в голове за секунды. Рейстлин сделал шаг к Таринской, сказал раздражённо: — Во-первых, мисс Таринская, ваши атаки больше похожи на список номеров в развлекательной программе. Банально и безвредно. Где все те чары, которым я и профессор Флитвик обучали вас в дуэльном клубе? Вы жаждали увеличить свои знания, но сейчас кажется, что они вовсе на нуле. Таринская опустила глаза и ничего не ответила. Он видел, как её пальцы плотнее обхватили волшебную палочку. — Во-вторых, — он указал рукой на её живот. — Вы снова голодаете, да? У вас желудок сводит. Да, так — прямолинейно, резко. По-профессорски. Тут она взглянула на него, сказала, замешкавшись лишь на секунду: — Вы… правы, профессор. Я… ограничиваю себя в еде в последние несколько дней, — добавила, пытаясь окружить себя стеной изо льда. — Я уже говорила… у меня есть причина. Но Маджере сейчас не смущал её тон. Он вспоминал, как боль кривила её гармоничное лицо. С беспокойством думал о том, сколько она уже морит себя голодом и когда планирует прекратить истязания. После очередного обморока?! Он скрипнул зубами. Что сказать Таринской? Как добиться правды? Рейстлин чувствовал: давление и угрозы тут не помогут. «Но она добра. Она определённо уважает меня как профессора — вот об этих занятиях попросила, желая узнать новое, быть способной защититься… И раньше она пыталась заботиться, значит…» — Вы… хотите, чтобы я потерял работу, мисс Таринская? — осведомился он нарочито спокойно, хотя злость ещё бежала по венам, горчила на языке. Манипуляция была очевидной, но Таринская ожидаемо поддалась. — Что? — изумилась она. — Конечно, нет! Почему… Рейстлин пожал плечами, вздохнул — несколько театрально, — но, кажется, она этого не заметила. — Разве не ясно? Вы пришли ко мне на занятие в состоянии близком к обморочному, вы не предупредили меня об этом, когда я предложил дуэль… Вам может стать очень плохо, и я окажусь виноват как преподаватель, который довёл вас до… срыва. На её лице отразилось сомнение, потом — тревога. Почувствовав, что метод работает, Рейстлин сказал: — Наверняка меня уволят. Наследница знатного рода… Она покачала головой: — Нет-нет… что вы такое говорите, профессор? Я вам благодарна… Я… — Благодарны, но не доверяете, — ввернул Рейстлин, видя, как она опечалена. — Вовсе нет! — поспешила заверить Таринская. — Просто… просто боюсь, что вы… не поймёте. — Не пойму? — удивился он уже вполне искренне. Таринская произнесла последнюю фразу с такой пронзительной грустью… Рейстлин и не заметил, как оказался рядом с ней. Он не представлял, какая у неё может быть причина для голодания. Любопытство и беспокойство сплетались в его сердце, уже вместившем злобу. «Почему она считает меня неспособным понять? В чём тут дело?» Таринская вздохнула, потом спросила тихое внезапное: — Профессор… а вы совсем не верите в бога? Подобного Маджере не ожидал, буркнул: — Не верю. Но её вопрос не мог не подтолкнуть его к разгадке. Рейстлин нахмурился: — Бог?.. Вы… — догадка была странной, но единственно логичной. — Верующая? Это… пост? «Но в пост люди не морят себя голодом. Есть правила…» Маджере смотрел на Таринскую очень внимательно — так, будто вовсе никогда раньше её не видел. Как эта девочка могла оказаться верующей (очевидно, глубоко верующей), если родилась в чистокровной семье? К радости Рейстлина, для большинства волшебников существовал лишь один бог — магия. Насколько он знал, даже детей крестили лишь в тех семьях, в которых один или оба родителя были маглорождёнными и при этом достаточно верующими, чтобы не отречься от своих взглядов при погружении в магический мир. А Таринская… Какую религию она исповедует? Между тем девушка переспросила, вглядываясь в его лицо, явно напряжённо следя за его реакцией: — Пост? — Да, дни, когда верующие соблюдают ряд… — Рейстлин неосознанно щёлкнул пальцами, подыскивая правильное слово. — Ряд ограничений, в том числе в еде. Но эти ограничения явно не такие строгие, как ваши. — Ну всё не столь уж строго… — пробормотала она, хотя вряд ли верила в свои слова. Рейстлин вдруг подумал, что Таринской тяжело так долго стоять, взял её за плечо, едва касаясь рубашки кончиками пальцев, и направил к своему стулу. Таринская послушалась, подошла и присела. Потом Маджере взял один из уменьшенных стульев со стола и, вооружившись волшебной палочкой, вернул ему настоящий размер. Эта пауза должна была помочь привести мысли в порядок, смириться со странной правдой: его чистокровная ученица настолько верит в бога, что подвергла себя аскезе. «Или кто-то заставил её? У неё есть… как это? Духовный наставник? И он велел ей голодать?!» Не давая нахлынувшим эмоциям захватить себя, Рейстлин попытался вернуться к разговору. Узнать больше. Таринская, как всегда, держала спину прямо, но смотрела не на него, а на свои будто вросшие в колени ладони. Она сказала наконец: — Профессор… вы, наверное, думаете о чём-то ужасном. Но… всё не так. Бог, в которого я верю… Он настоящий… то есть единственный. Отец всего сущего. Однако… о нём пока мало кто знает здесь. Он… велел нам периодически соблюдать очистительные дни… чтобы раскаяться в грешных мыслях, стать лучше. «Голодать, чтобы стать лучше? Какая же нелепость». — И что разрешено есть в эти ваши «очистительные дни»? — осведомился Маджере. — Хлеб. И воду, — сообщила она каким-то особенно довольным тоном и наконец искоса взглянула на Рейстлина. В графитовых глазах горели искры. Хлеб и вода! Нашла чему радоваться. Вслух Маджере заметил: — Этого крайне мало, особенно для молодой, растущей девушки. Таринская молчала — очевидно, она считала своё решение незыблемым. «Что ей сказать?» Рейстлин гордился тем, что узнал правду. Он действовал несколько топорно, но Таринская открылась ему, и это ощущалось как победа. Цель в очередной раз оправдала средство. Но теперь Маджере стремился к большему: нужно было уговорить её питаться нормально. Что может подействовать? Он нашёл ответ в её одухотворённом лице, в этих упрямо поджатых нежно-розовых губах. Она… любила своего бога, хотела служить ему. Возможно, и дополнительные занятия с Рейстлином нужны были ей для какой-нибудь миссии по защите других от зла — может, она увидела знак во сне или услышала голос… Или как там особо верующие получают информацию свыше? «Подумать только… Таринская верит в некого загадочного бога! Как так вообще вышло?» Рейстлин спросил не об этом. Были сейчас вещи поважнее его любопытства: — Мисс Таринская, ваш бог ведь мудр и заботлив? — Конечно. — Так… зачем ему вы без сил, готовая в любой момент потерять сознание? Какой в этом смысл? — поинтересовался Маджере. — Я… — Таринская запнулась, не смогла сразу найти ответ. Хороший признак. Рейстлин вздохнул, сказал вкрадчиво: — Подумайте об этом. Я… не тороплю вас. Но… — Что? Рейстлин скрестил руки на груди, склонил голову, раз за разом касаясь лица Таринской взглядом. — Предлагаю съесть что-нибудь, разрешённое в пост. — Но… — попыталась возразить Таринская. Маджере заметил: — Очень плохо помню, что разрешено. Будто бы там был довольно большой список продуктов. — Я не могу есть. Я… — Рыба… белая. Немного, — придумал Маджере, надеясь, что не обманул её. Уточнил: — Неужели откажетесь? — Это противоречит правилам, — ответила она серьёзно. — Я не хочу подводить вас, профессор. Но… тётя никогда не говорила про рыбу. — Тётя? — Да. Сестра моей мамы… Она… больше всех знает о Небесном Отце. «Небесный Отец!» Рейстлин смотрел на Таринскую и пытался уложить в голове всё услышанное, понять… Её слова о боге, которого мало кто знает, но ради которого она голодала, каясь в каких-то наверняка надуманных грехах, должны были показаться ему абсурдными. Рейстлин не сомневался — если бы он услышал подобное от кого-то другого, то сразу же прекратил бы разговор: о чём говорить с сумасшедшими? Но Таринская… «Она кажется такой искренней. Это… нестерпимо». И Рейстлин сказал, надеясь, что его слова прозвучат вполне нейтрально: — Не хочу спорить с вашей тётей... О, он бы точно поспорил с этой садисткой, которая заставляет племянницу морить себя голодом! Продолжил, проглатывая ненужную сейчас мысль: — Мисс Таринская, вы ведь помните, как вам было плохо в прошлом месяце? Она серьёзно кивнула: — Теперь я молюсь усерднее. — Но вам больно — желудок ноет от голода. Вы хотите есть… Так почему не позволить себе немного рыбы, чтобы… — он сглотнул, что за тяжёлый разговор, как ей объяснить? — Вам нужны силы — для молитв, для добрых дел. Или… вы думаете, что очистите душу лишь отказом от еды? Вам… не кажется странным подобное? А как же покаяние действием? Он с трудом понимал, что вообще несёт. Слова слетали с губ, а под ними тлели давно забытые воспоминания — что-то подхваченное в далёком детстве во время редких посещений храма и хаотичных попыток матери поговорить с ним и Карамоном о католической вере, в которой её воспитали. Запах ладана. Протяжный голос священника. Таринскую, кажется, впечатлили слова Маджере. Она произнесла задумчиво: — Ну… пожалуй… в книгах… Замолчала, а затем спросила: — Но что же мне сделать в Хогвартсе? Кому помочь? Рейстлин вздохнул, кинул беглый взгляд на собственные пальцы — белые. Но вскоре уже придётся принимать зелье… — Давайте мы подумаем об этом за едой. Хорошо? Таринская застыла, видимо, снова взвешивая все за и против. Какой же упрямой она могла быть! «А если не согласится? Что ещё я могу ей сказать?» И когда она наконец кивнула, Рейстлина настигло облегчение — столь сильное… Он бы удивился интенсивности этого чувства, если бы проанализировал свои ощущения, если бы попытался разобрать их на составляющие. Но у него не было на то времени: требовалось скорее позвать домовиков — пусть принесут рыбу. И овощи. «Надо потом ещё расспросить её… Странный бог, сомнительная тётка… Во всём этом непременно нужно разобраться». Но прямо сейчас за трапезой Рейстлину необходимо было ответить на её вопрос: кому требуется помощь в Хогвартсе? Таринская ждала ответа… хотя, возможно, готовила свой. В её грозовых глазах появился огонёк надежды. Рейстлин не хотел, чтобы он погас.