Глава девятая. Глупое сердце

I

Декабрь 1977 года Комната полнилась мягким, обволакивающим светом и разжигающим аппетит запахом вишнёвого пирога, только что приготовленного и поставленного на стол — слегка остывать, «доходить» под белым вафельным полотенцем в жёлтый цветок. Этот влекущий аромат и то тепло, что расходилось от печки, могли бы убаюкать Крисанию, если бы не роман, который она читала миссис Томпсон. Раньше Крисания почти не знала магловской литературы (так, соседки по дортуару порой что-то упоминали), но эта история… Крисания читала с нарастающим волнением и досадовала на то, что миссис Томпсон в прошлый визит с самой лукавой из улыбок попросила Таринскую не обращаться к книге без неё. А ведь миссис Томпсон, в отличие от бедной Крисании, отлично знала, что ждёт Джейн! Останется ли она с мистером Рочестером? Их разделяла пропасть, но всё же… — У меня бывает странное чувство по отношению к вам, — читала Крисания сейчас, стараясь, чтобы её голос звучал ниже обычного и больше подходил Рочестеру. — Особенно когда вы вот так рядом со мной, как сейчас. Мне кажется, что от моего сердца тянется крепкая нить к такой же точке в вашем маленьком существе. Но если между нами ляжет бурное море и еще сотни две миль, то я боюсь, что эта нить порвется. И мне грустно оттого, что тогда мое сердце будет кровоточить. Что касается вас, то вы меня забудете. Крисания могла бы сама написать слова, которые Джейн произнесла в ответ на это признание: — Я вас никогда не забуду, сэр, вы это знаете… Вдруг раздался стук в дверь. Крисания, всё ещё не расставшаяся с героями, пленённая их переживаниями, отложила книгу и поспешила открыть. Она досадовала бы на этот перерыв, если бы не знала совершенно точно, кто стоит за дверью. — Открываете дверь, не спрашивая? Забыли, в какое время мы живём? — бросил профессор Маджере, входя в комнату. Крисания пожала плечами. — Не сердитесь на девочку, — улыбнулась миссис Томпсон, которая тоже встала с кресла и с ловкостью, заставлявшей забывать о её слепоте, направилась на кухню. Через несколько секунд она крикнула: — Давайте лучше выпьем чаю с пирогом! — Это необязательно. Нам уже пора идти, — сказал профессор Маджере, но его голос звучал не слишком решительно. Может, и профессора манил запах свежей выпечки? Вообще он выглядел скорее уставшим, чем сердитым. Крисания смотрела на профессора, пока он скидывал тёплый плащ и проводил ладонью по тёмным волосам, как обычно, стянутым в хвост. Она заметила на прядях снежное серебро. А когда они шли к миссис Томпсон, снегопад ещё не начался. — Замёрзли? — тихо спросила Крисания, глядя на слегка порозовевшие щёки профессора. — Нет. И тут же сдавлено кашлянул в кулак, отвёл взгляд. Чтобы не смущать профессора, Крисания первой пошла в кухню, попутно гадая, что же он купил в Хогсмиде. Никаких свёртков у него в руках не было: то ли уменьшил покупку и спрятал в карман, то ли приобрёл что-то мелкое. «А, может, вообще не нашёл то, что искал», — размышляла Таринская, проходя по потёртому ковру в гостиной. Дом миссис Томпсон был небольшим — несколько шагов, и вот ты, едва открыв дверь коттеджа, оказываешься в кухне. Но Крисании, привыкшей к величественности большого родового поместья, к оживлённой громаде Хогвартса, нравилась такая миниатюрность. Необычно и очень приятно. В маленьких комнатах невозможно почувствовать себя одиноким. И порой Крисании даже казалось — хотя тёте подобная мысль не пришлась бы по душе, — что и присутствие Паладайна в доме миссис Томпсон ощущалось куда явственнее, чем где-либо ещё. Наверное, Небесному Отцу тоже нравился этот уютный домишко, в котором было столько ковров и книг. На кухне миссис Томпсон уже нарезала пирог взмахом палочки — большие, истекающие вишнёвой сладостью куски легли на белоснежные тарелки. Чай разливался по кружкам, также послушный магии. — Мёд ведь на верхней полке? Я возьму? — уточнила Крисания, взглянув на хозяйку дома, которая удобно устроилась на полукруглом диванчике, стоявшем в углу кухни. — Конечно, милочка. Крисанию так раньше никто не называл — от этого обращения веяло чем-то домашним, тёплым, вот как кусок пирога на тарелке. Улыбнувшись своим мыслям, Таринская взяла с полки банку — кухонный гарнитур был кремового цвета; относительно чистый, но царапины, потёртости и въевшиеся пятна выдавали его истинный, солидный, возраст — и добавила в серую чашку, которую обычно выбирал профессор Маджере, одну ложку мёда. В прошлый их визит миссис Томпсон говорила, что этот мёд — очень полезный, не даёт ей заболеть и предлагала профессору Маджере попробовать ложечку. Тот отказался — из чувства противоречия или, возможно, просто не хотел принимать помощь… В любом случае сейчас было подходящее время проверить слова старушки. — Самовольничаете? — спросил профессор Маджере, который, как поняла Крисания, уже некоторое время стоял в кухонном проёме. Добавил: — Я вообще-то не люблю сладкий чай. — Если для вас окажется слишком сладко, то поменяемся, — предложила Крисания, подавая профессору его чашку. На мгновение коснувшись его пальцев, она убедилась в том, что руки у него были ледяные. Перчатки профессор то ли совсем не носил, то ли считал, будто время для них ещё не пришло. Взгляды сплелись — тоже на мгновение, — и в льдисто-голубых глазах профессора Крисания не обнаружила ни капли истинного недовольства. Кажется, всё это его забавляло: в уголках губ спряталась усмешка. Но ответил он столь серьёзно, будто объяснял сложную тему из курса ЗОТИ: — Миссис Томпсон выделила мне эту серую чашку, я никак не могу обменять её. Придётся страдать. Крисания не сдержала улыбку — ох уж, эти его шутки… — Предлагаю вам страдать сидя, — напомнила о себе миссис Томпсон, уже занявшаяся пирогом. — Вам подозвать стул? Вместо ответа профессор приманил стул из комнаты чарами. Он использовал беспалочковую магию, что делал весьма редко, хотя, судя по тем безотчётным, оборванным жестам, на которых порой ловила его Крисания, когда-то — наверное, до болезни — он любил так колдовать. Профессор Маджере был очень сильным волшебником… а ещё ему, кажется, понравился чай с мёдом. Профессор делал небольшие глотки из чашки и не жаловался на испорченный вкус напитка. Но вот к пирогу — вкуснейшему! — так и не притронулся. — Не любите вишню? — спросила несколько удивлённая Крисания. Она полагала, что профессор решил задержаться в доме миссис Томпсон из-за пирога. Почему же теперь отказывается от угощения? — Просто не хочу есть, — ответил профессор. Они обменялись взглядами, и Крисания поняла: он сейчас тоже думал о её завершившемся посте. Таринская до сих пор не была уверена в том, что ей и правда стоило прислушиваться к профессору в этом вопросе. Однако… «Он так беспокоился… и потом ещё помог с добрым делом. Я не могла подвести его. А тётя… с тётей я попытаюсь поговорить на каникулах. Возможно… она поймёт». Надежда на то, что тётя простит ей подобное своеволие, на самом деле была очень зыбкой. И точно не стоило рассказывать о роли профессора Маджере — тётя ведь настроена против него, её убедили в том, что профессор — дурной человек, завистник и преступник, избежавший Азкабана. Если бы тётя только знала, какой он на самом деле… «Какой он со мной...». Между тем миссис Томпсон, услышав слова профессора о нежелании пробовать вишнёвый пирог, всплеснула руками и разразилась долгой, полной насмешек речью о том, что профессор просто обязан попробовать «пирог, испечённый бедной слепой женщиной». — Вы бесспорно слепы, но от «бедной женщины» в вас ничего нет, — парировал профессор. — Отдайте мой кусок кому-нибудь из хогсмидовских детей — уверен, они будут в восторге. Старушка, которая сильно горбилась и из-за этого была раза в два меньше высокого профессора, погрозила ему пальцем: — Неблагодарный вы человек, профессор Рейстлин. «Профессор Рейстлин» — ещё одно странное обращение, звучавшее в этом доме со светло-оранжевой крышей. Миссис Томпсон сразу сказала, что наставник Крисании слишком молод для «профессора Маджере». Сам профессор хмурился и спорил, а вот Крисании нравилось слышать его имя. Такое красивое. «Рейстлин…» Видимо, родители профессора Маджере были людьми утончёнными, может, любили магловские романы вроде «Джейн Эйр». Кстати, об этой книге… — Миссис Томпсон, а мне точно нельзя читать «Джейн Эйр» без вас? — спросила Крисания, кончиками пальцев касаясь тёплой старческой ладони. На бесцветных губах миссис Томпсон расцвела нежная улыбка: — Ох, милочка… Не лишай меня радости прожить этот роман с тобой. — Хорошо, — подавила вздох. — Простите. «Я ведь действительно прихожу в коттедж не ради своего удовольствия». — Ничего, — старушка вдруг излишне сильно махнула рукой и едва не попала по чашке Крисании. Столкновение не произошло, потому что посуда, повинуясь магии, слегка подвинулась в сторону, не давая случайности испортить их чаепитие. «Миссис Томпсон не использует беспалочковую магию да и отреагировать так быстро не могла бы… Значит, это профессор? Но разве стоит… И он мгновенно сориентировался! А я думала: он снова весь в своих мыслях...» Будто подтверждая подозрения и опасения Крисании, профессор Маджере приложил ладонь к тонким сухим губам, проглатывая кашель. Звук получился сдавленный, жалобный. Но Крисания знала: больше всего на свете профессор хочет, чтобы на него сейчас не обращали внимания. К счастью, миссис Томпсон хорошо понимала людей. Она сказала, будто ни в чём не бывало: — Я рада, что тебе так понравилась «Джейн Эйр», Крисания. Дальше будет ещё интереснее. Крисания заставила себя смотреть только на миссис Томпсон, глаза которой застилал молочный туман. — Не сомневаюсь.

***

Снег всё падал и падал с неба, точно кто-то вознамерился засыпать весь Хогсмид — да и Хогвартс тоже — белым порошком. Снежинки холодили лоб и щёки Рейстлина, ныряли за воротник, противно таяли, опускаясь на руки. Если бы он не потратил сегодня столько сил на всякую ерунду, — и как сложно порой, почувствовав себя чуть лучше обычного, удержаться от соблазна использовать беспалочковую магию! — то непременно бы применил чары, отталкивающие снег, закрыл бы себя и Таринскую куполом… Или только себя. Таринская явно была довольна происходящим. То и дело слегка улыбалась. Порой подставляла ладонь под снежинки. И ничуть не походила на ту ледяную аристократку, какой казалась ему в начале учебного года. Такая искренняя, воодушевлённая… — Настолько любите снег? — не выдержал Рейстлин, шедший чуть позади Таринской. Вопреки обыкновению, она сегодня распустила волосы — длинные чёрные пряди падали волнами на тёмно-бордовый утеплённый плащ, который скрывал её хрупкую фигуру. — Просто настроение хорошее, — пожала плечами девушка. — Я так рада, что познакомилась с миссис Томпсон… и всё благодаря вам! Таринская остановилась, дождалась, когда Рейстлин нагнал её, и пошла с ним вровень. — Мне бы, конечно, хотелось быть более полезной для неё… но, кажется, она рада, что мы приходим. — Что вы приходите, — поправил её Маджере. Он неизменно оставлял Таринскую наедине с её пожилой подопечной — это казалось правильным. «Да и о чём мне говорить со старухой?» — Вам она тоже рада, — запротестовала Таринская. Но, видно, заметив скепсис, отразившийся на его лице, сменила тему: — Мне так интересно: что ждёт Джейн и мистера Рочестера… в книге ещё столько страниц Кажется, автор приготовила для них испытания… Рейстлин хмыкнул: он находил довольно странным то, что из всех книг, бывших в доме миссис Томпсон — библиотеку он за прошедшие визиты оценить успел, — старушка решила послушать именно «Джейн Эйр». Что это… отсутствие вкуса? Старческая сентиментальность? — Как я уже говорил вам, мисс Таринская, «Джейн Эйр» — далеко не лучший образчик магловской литературы.       Когда он сказал об этом в первый раз, Таринская нахмурилась и промолчала, явно подавив несогласие, а, может, просто не сумев найти верных аргументов, чтобы отстоять своё мнение. Сейчас же она ответила задумчиво, ступая очень плавно, ловя снежинки пальцами, но больше не глядя на них. Лишь на Рейстлина. — Тётя всегда говорит, что Небесный Отец не одобряет чтение легкомысленной литературы. Вы ведь знаете… волшебники тоже писали всякое. Одна повесть об Альене и Элии чего стоит. Заметив его изумлённый взгляд — повесть была известна весьма фривольным содержанием, воспевая запретную любовь между магом Альеном и его юной ученицей, они поддались страсти, были раскрыты её отцом и… участь Альена оказалась незавидной, — Таринская пожала плечами. — Ну… в нашей домашней библиотеке были страницы из повести, а потом — пересказ чьей-то рукой. Возможно, ещё моя прапрабабушка по линии отца переписывала для себя. Судя по семейной хронике, она любила читать и была любопытна. «Прапрабабушка… семейная хроника! Вот что значит — родиться в чистокровной семье». Но вслух он сказал другое: — И что же вы… надеетесь, что «Джейн Эйр» ваш бог одобрит? — Эта история кажется… очень искренней. И в ней пока не было ничего… неприличного. Ну, на мой вкус. К тому же это так захватывает… — Что? — не понял Рейстлин. После того как Таринская начала вслух читать «Джейн Эйр» миссис Томпсон, он вспомнил, что натыкался на этот роман в приютской библиотеке. Десятилетнему Рейстлину книга показалась очень скучной, слишком девчачьей… то есть в описаниях детства Джейн ещё было что-то задевающее, важное, но потом… лучше всего ему запомнилась сумасшедшая на чердаке. Вот впечатляющий образ! А остальное Рейстлин не мог припомнить: значит, и правда — нуднятина и глупость. — Мне нравится то, что Джейн сама рассказывает свою историю… и мистер Рочестер… он кажется очень нуждается в ней, хотя в основном скрывает это. Ему... трудно доверять людям. Рейстлин плохо помнил Рочестера, но услышал кое-что в их предпоследний визит к миссис Томпсон. Спросил: — Разве он не слишком стар для Джейн Эйр? — Не думаю, что возраст так уж важен, — ответила Таринская быстро, словно у неё уже давно был готов ответ. — Вам стоит почитать и другие магловские книги, — сказал Рейстлин, глядя то на неё, то на приближающийся силуэт Хогвартса. Дорога до замка с Таринской всегда оказывалась слишком короткой. — Если вы скажете, что именно, то я с удовольствием почитаю, — тут же откликнулась она. Улыбка изогнула его тонкие губы: — Вам не хватает заданий от меня? На парах по ЗОТИ, на наших частных занятиях… — Это другое, — ответила Таринская, зеркаля его улыбку. «Интересно, что она скажет о "Фаусте"? Или её богу такая книга не придётся по вкусу?» О своей вере Таринская говорила осторожно, будто постоянно опасалась нападок с его стороны. Определённо то, что она согласилась заменить мазохистские очистительные дни постом, было победой Рейстлина — и без проекта помощи старикам из Хогсмида он бы ничего не добился, не убедил её… Но сдавшись в столь важном вопросе, Таринская, кажется, опасалась раскрывать Рейстлину больше, точно подозревала, что он посягнёт на ещё какие-то значимые аспекты странной веры, в которой её воспитали. Маджере не настаивал — не хотел быть грубым. Да и своих забот хватало… Но даже не оплетая её сетью вопросов, Рейстлин знал, что главной в их секте была некая тётя Тереза — судя по всему, жестокая и ограниченная женщина, получающая удовольствие от власти над сестрой и племянницей. И кажется, эта тётка имела что-то против него (Маджере чувствовал: дело в его крови… ну и в тех слухах, которые щедро распускал Макмиллан-старший). «Нет, я не сообщала маме и тёте о наших дополнительных занятиях… Ну… это ведь необязательно? Или думаете, я должна им написать?» Рейстлин заверил Таринскую, что она может не беспокоить родных по пустякам. И глядя на то, как облегчение омывает её красивое лицо, Маджере понял столь ясно, столь окончательно: Таринская была одинока. Ни чистая кровь, ни богатство, ни безупречная красота не спасли её от этого. И он сам не заметил, как вместо одного частного занятия в неделю стал назначать ей два. К тому же были ещё визиты к миссис Томпсон два раза в неделю… Снегопад густел, выбеливал мир — даже накрывшие землю сумерки не могли с ним бороться. Да и надо ли? Таринская шла рядом в приятном, успокоительном молчании. О чём она думала прямо сейчас? О своём боге? Или, может, об этом глупом романчике, захватившем её воображение? О Джейн Эйр и Рочестере? Она казалась такой умиротворённой — одновременно очень юной и совсем взрослой. Молодой женщиной, умеющей держаться с достоинством, однако способной радоваться снежинкам, что оседали на её нежных щеках, обсыпали серебром вороные волосы. И Рейстлин снова и снова возвращался к Таринской взглядом — в конце концов, он ведь должен был следить за ней во время этих визитов, в том заключалась его задача как наставника… «Такими темпами я приживусь в Хогвартсе», — саркастично подумал он, пытаясь развеять странное, почти мечтательное настроение, складывавшееся из поскрипывания снега под их ногами, из её взгляда, обращённого к нему, из этой безусловной готовности читать то, что он предложит. Они вместе вошли в главные ворота Хогвартса, на прощание Таринская сказала: — Я так благодарна вам, профессор. Не стала уточнять за что — Рейстлин и без того знал. Улыбнулась: — Хорошего вечера! — И вам, — кивнул, глядя на то, как тают снежинки в её волосах, как она смотрит на него, приподняв голову, пытаясь компенсировать разницу в росте. Но мгновения прохладной водой просочились между его длинными заледеневшими пальцами — Таринскую унесла одна из лестниц. Рейстлин безотчётно обвёл зубы языком. Во рту чувствовалось сладковатое медовое послевкусие.

***

Маджере почти дошёл до своей комнаты в подземелье, когда вспомнил, что оставил стопку тестов, выполненных шестым курсом, на столе в учительской. И ведь собирался проверить их к завтрашнему занятию… Сегодняшний визит к миссис Томпсон был незапланированным. Старуха прислала Таринской сову с приглашением на пирог и явно намекнула на возможность продолжить чтение пресловутой «Джейн Эйр». И когда Таринская после обеда подошла к Рейстлину с письмом миссис Томпсон и вежливым: «Не могли бы вы сопроводить меня, сэр?», он должен был отказаться, сославшись на дела… в конце концов, он и правда был занят — работа, собственные изыскания… но согласился. Подумал: «Я ведь всё равно собирался заглянуть в ту лавку для зельеваров. Может, у них дешевле...» И теперь на проверку проклятых тестов оставалось не так много времени. Рейстлин скрипнул зубами, когда лестница поменяла направление. И почему Ровена Рейвенкло решила, что это отличная идея — заколдовать лестницы подобным образом? «Она наверняка ненавидела учеников». «— Это профессор Маджере предложил навещать вас и других… кто захотел. — Правда? А мне сказали, что проект курирует та профессор, которая приходила к моим друзьям с мисс Макдональд и другими девушками… Миссис Тейвин, кажется. Очень активная дама. — Да. Она курирует. Но это… просто профессор Маджере очень скромный и не слишком… не слишком общительный… он подарил свою идею профессору Тейвин. — Скромный, значит». Отрывок разговора Таринской и старухи вдруг заполнил мысли… Рейстлин услышал их, удалившихся на кухню, когда рассматривал книги в шкафу миссис Томпсон в один из последних визитов. И с тех пор время от времени невольно возвращался к пронизанному теплом голосу Таринской «профессор Маджере очень скромный и не слишком… не слишком общительный». Уголки губ Рейстлина дёрнулись в намёке на улыбку. Он подошёл к учительской и собирался открыть дверь, но та вдруг сама распахнулась. — О, профессор Маджере… — произнесла Макгонагалл, окинувшая его долгим взглядом. — Решили ещё поработать перед сном? — Именно. Она кивнула головой, будто одобряла его намерение, но в светлых глазах не было ни искорки тепла. Такая настороженная холодность успокаивала: к подобному отношению Рейстлин давно привык. Он вернул Макгонагалл кивок, завершая этот зачаток разговора, и вошёл наконец в учительскую, где сидел только Флитвик. Перед ним стояла огромная кружка чая. Флитвик поднял взгляд от книги, которую читал, и сказал довольно: — Вот и вы, Маджере. — Ждали меня? — поинтересовался Рейстлин в шутку, проходя к столу, который часто служил ему, если нужно было поработать в учительской. — Да, — ответил Флитвик совершенно серьёзно. Странное заявление. Рейстлин взял пачку тестов, ради которой пришёл, и застыл у стола, дожидаясь, когда Флитвик продолжит разговор. «С чего бы ему меня ждать? Мы только пару дней назад наметили темы для будущих занятий дуэльного клуба. А больше никаких совместных дел у нас нет». Флитвик же сделал глоток чая, откинул со лба прядь чёрных волос и наконец сказал: — Знаете, Маджере, когда я узнал об этом вашем проекте помощи одиноким старикам в Хогсмиде… — Это проект профессора Тейвин, — поправил его Рейстлин. Флитвик издал странный звук и покачал головой: — Угу. Вы захотели, чтобы все так думали. Это я уже понял. Точнее… — Флитвик снял очки, которые порой использовал для чтения, и потёр переносицу. — Не совсем понял… когда я услышал, как вы подкинули Джоанне… «Джоанна? Кажется, профессора Тейвин и правда так зовут. Скучное имечко». — …эту благотворительную идею, то я был уверен, что вы… ну решились ответить ей, как-то вдохновились её влиянием, хотите сделать ей приятно… В общем что-то в этом роде… не знаю. Несколько экстравагантно, но почему бы нет — дело-то хорошее… — Флитвик нетерпеливо махнул ладонью, точно пытался прорваться сквозь нагромождения собственных слов. Продолжил: — Джоанна — очень добрая женщина. И столь деятельная… Однако дни идут, а ничего не меняется. И ей, знаете ли, очень обидно. Она жалуется мне, потому что считает меня вашим другом… «Другом?!» — Ну-ну, не хмурьтесь, Маджере, я тоже сказал ей, что не претендую на сие почётное звание. Лучше ответьте: когда вы с ней объяснитесь? Мне тяжело даётся роль поверенного её чувств. — Чувств? — Рейстлин с трудом понимал, о чём толкует Флитвик. Долгое время профессор Тейвин была для Маджере просто высокой рыжей коллегой — малоинтересной, но порой встречающейся в учительской. Позже она стала чаще попадать в его поле зрения: то и дело оказывалась рядом за обеденным столом, задавала вопросы… Рейстлин запомнил её фамилию, узнал, что она ведёт магловедение (самый скучный из хогвартских предметов, но, в отличие от прорицания, хотя бы не бесполезный), что она и сама маглорождённая и что ей нравится участвовать во всевозможных благотворительных мероприятиях. — Ну да, — Флитвик явно не понял его удивления. — Только не пытайтесь убедить меня в том, что вы не видите, как она с вами… ну пытается… Уже весь Хогвартс в курсе. Правда, я думал — это у вас взаимно, а теперь вот сомневаюсь. Рейстлин скривился: — Что за чушь? Профессор Тейвин и я? Вы думаете, у неё… чувства ко мне? — Я знаю, — отозвался Флитвик с холодком и указал пальцем на небольшой свёрток, лежавший на углу его стола. — Вот эти конфеты она принесла. Надеялась выпить с вами чая. Маджере… не хочу читать вам нотаций… да и права не имею. Но всё-таки поговорите с ней. Маджере подавил раздражённый вздох. Не хотелось грубить Флитвику — тот был весьма приятным напарником. Однако… «Профессор Тейвин правда увлеклась мной? Кто-то думал, будто я отвечаю взаимностью? Но это же полнейший бред! Тейвин… ну она… нормальная женщина. С чего бы ей интересоваться мной?» — Я разберусь с этим, — наконец сказал Рейстлин и, ощущая себя на редкость глупо, поспешил выйти из учительской. В руках сжимал дурацкие тесты. Вот понесло же его за ними… Флитвик. Тейвин. Неужели правда? …Когда он пообещал Таринской найти для неё хорошее — богоугодное — дело, то всерьёз озадачился. Рейстлин помнил, как перебирал в голове варианты: помощь профессорам? Или, может, уход за ранеными животными? Но есть ли в Хогвартсе такие?.. Или что-нибудь, связанное с эльфами? Нет. Глупость. Не собирается же он превратить наследницу чистокровного рода в защитницу прав эльфов? Да Таринская и не согласилась бы: она считает, что эльфы довольны своей участью. Очень удобный взгляд, наверняка подтверждённый милостью её бога. Мир устроен по божьему замыслу… Так ведь говорят в подобных культах? Рейстлин всё размышлял и размышлял, понимая, что если не даст Таринской доброе дело, она вернётся к своим безумным очистительным дням. Она и без того после своего признания съела совсем немного рыбы под его пристальным взглядом и не дала обещания дальше питаться чем-то более существенным, чем хлеб и вода. Упрямица! Маджере ругал про себя её тётку и всех фанатиков на земле… Нужная идея пришла внезапно — как это часто бывает. Вдруг возник в голове образ: согбенная старуха идёт по опустевшей улице Хогсмида, ветер треплет тёмный шарф, которым она в несколько слоёв обмотала шею… И Рейстлин не сомневается: она очень-очень одинока. Возможно, дома её ждёт кошка — такая же тощая и старая, как её владелица. И больше никого. Никого. Идея показалась Рейстлину подходящей. Разве бог Таринской может не одобрить помощь одиноким старикам из Хогсмида? Он удивился, когда ученица, услышав его предложение, не обрадовалась, а озадаченно нахмурилась: «— А почему этим старикам нужна помощь? Они… сквибы? — с сомнением спросила Таринская. — Не знаю. Возможно, и сквибы среди них есть. — Ну просто… насколько же старым должен быть волшебник, чтобы нуждаться в помощи по дому… — Таринская помолчала, припоминая что-то, и потом добавила. — А всех, кто неизлечимо болен и уже не способен к магии, содержат в больнице Святого Мунго и её пригородных филиалах. Я… слышала. — Так, значит, вы никогда не занимались благотворительностью? Я думал, у верующих это в порядке вещей, — заметил Рейстлин. Он был немного раздосадован тем, что Таринская столь критично оценивала его идею. Но не злился. Таринская мыслила как человек, родившийся среди магов. Настоящая чистокровная волшебница. И прямо сейчас это… к удивлению Маджере, завораживало, а не отталкивало. «Странно. Очень странно». — Тётя считает, что чрезмерные дары бедным лишают их возможности трудиться. Но… Таринские всегда помогали детям, попавшим в приюты, женщинам в беде — особенно сквибам. Отец говорил: это наш долг. Слово «отец» Таринская произнесла с особым теплом, но в серо-голубых глазах промелькнула грусть. «Об отце она если и упоминает, то только в прошедшем времени… Умер, конечно. Давно ли? Сколько ей тогда было?» Вслух сказал: — Мисс Таринская, вы забываете о том, что больше всего старые одинокие люди нуждаются в собеседнике. И они… любят молодёжь. — Правда? И это будет добрым делом? — Не сомневайтесь… И под её пристальным взглядом добавил: — Я ведь и сам почти старик. Это должно было прозвучать как шутка, но в голос примешалась горечь. Седые волосы… Подорванное здоровье… И правда — старик. — Профессор! Ну что вы говорите… — возмутилась Таринская. — И сколько же мне лет по-вашему? Она замолчала, впилась взглядом в его лицо, явно собиралась дать честный ответ… Рейстлин предупреждающе поднял руку: — Не надо. Я намного старше вас — это главное. И… вот что я вам скажу: когда я жил в магловском приюте мы порой навещали стариков. Они очень радовались, много говорили о себе… Конечно, то были старики-маглы, но не думаю, что в этом аспекте волшебники сильно отличаются от них. Таринская не стала спорить. И про приют не спросила, хотя у Рейстлина возникло ощущение, будто она самым сердцем впитала его откровенность — такой у неё был взгляд… Но главным оставалось то, что Таринская согласилась на предложенный им вариант служения. И разумеется, Рейстлин не мог сам прийти с этой инициативой к Дамблдору. Достаточно было того напряжённого, неприятного разговора, в котором Маджере сообщил директору, что планирует давать Таринской индивидуальные занятия… И теперь снова обращаться к Дамблдору, рассказывать о проекте по поддержке одиноких стариков (которых ещё нужно было найти в Хогсмиде). Нет. Безумие. Абсолютное безумие. Дамблдор никогда бы не поверил в бескорыстность мотивов Маджере. «Не стану же я рассказать директору о голодании Таринской, о её боге. Невозможно». Подкинуть эту идею Тейвин, которая так и лучилась желанием что-нибудь сделать, было самым логичным вариантом. Всё завертелось быстро…» Маджере зашёл в свою комнату, хлопнул дверью и, бросив на край кровати стопку тестов, сел туда же. Так, значит, Флитвик вообразил себе, что Рейстлин затеял этот проект ради сближения с Тейвин? Поэтому спрашивал однажды, вместе ли они навещают стариков? И, кажется, говорил что-то о Тейвин, хвалил её… но за что? Маджере не мог припомнить. «Чтобы я вознамерился закрутить роман с Тейвин и ради этого придумал благотворительный проект?! Что за нелепица?!» У Маджере хватало других проблем, кроме мыслей о женщинах… И тем более профессор Тейвин… она ведь не из тех, с кем можно просто переспать ради утоления естественной — унизительной — потребности. «Может, Флитвик всё-таки ошибается и на её счёт тоже? Зачем я ей?» Конечно, Тейвин не видела настоящего мерзкого лица Рейстлина, но и его облик до проклятья мало подходил для привлечения женщин. Это была сфера Карамона — поклонницам нравилось его тренированное тело, широкая улыбка, глупые шутки… или что-то ещё? Рейстлин не знал наверняка. Да и какая разница? Рейстлин никогда не хотел, чтобы за ним бегала толпа восхищённых дамочек. Конечно, не хотел. И потом… из чужого опыта Маджере знал: с женщинами вроде Тейвин на горизонте рано или поздно начинает маячить брак, дети… Вот что стало с Карамоном, когда тот встретил Тику! «Мещанская идиллия! Нет, благодарю — в жизни всегда были вещи намного интереснее и важнее семейных ужинов и испачканных пелёнок. А уж сейчас… Нет, если Тейвин и правда смотрит на меня не только как на коллегу, надо это прекратить». Рейстлин вздохнул, взял многострадальные тесты и пересел за стол. Нужно было поработать, а не думать обо всяких глупостях. Он и Тейвин! И придумают же…

II

Заметка в «Ежедневном пророке» взволновала Крисанию. Но не так, как бывало с дурными вестями, то просачивающимися на страницы газеты, то будто специально вылитыми на её полосы по министерскому заданию (Ремус Люпин всегда замечал подобные заказные материалы, призванные запугать волшебников, подтолкнуть их к поддержке любых министерских решений, направляемый вопросами Поттера он порой рассуждал об этом в общей гостиной). Нет… на этот раз, взяв газету у Ремуса, Крисания прочитала: «Больница Святого Мунго при активной поддержке министерства магии сообщает об открытии трёхмесячных колдомедицинских курсов. Первый набор будет объявлен в марте 1978 года, обучение начнётся в апреле того же года. Обязательными для претендентов являются наличие оконченного школьного образования, возраст старше 17 лет, отсутствие криминальной истории». «Я подхожу», — подумала Крисания с радостью. Понятно, конечно, что в марте она ещё будет учиться, но вряд ли в больнице наберут лишь один поток слушателей… Вот в последнем абзаце указано: «Министр магии Гарольд Минчем заметил, что в нынешней ситуации Британии понадобится как можно больше волшебников со знанием колдомедицины. Он призывает наших сограждан с должным вниманием отнестись к данной информации и добавляет, что для тех, кто сумеет сдать входной экзамен, обучение будет бесплатным». «Если нужно "как можно больше волшебников", то курсы ещё повторят. Может, летом…» На мгновение Крисания позволила себе забыть о том, что для неё уготована совсем другая судьба. Она представила себя на занятиях по колдомагии — почему-то неведомый профессор походил на профессора Маджере, — а потом мысленно примерила зеленоватый медицинский халат. После прохождения курсов она смогла бы помогать жертвам Пожирателей, смогла бы принести людям настоящую пользу (во имя Паладайна, во имя света… и папы… он бы поддержал). И позже Крисания бы приступила к более сложному обучению в сфере колдомедицины, выбрала бы специализацию… То были яркие, тревожные картины, ведь фоном для них служила война. Но всё-таки... Крисания сама не заметила, как съела сэндвич, взятый с тарелки. Пребывая в своих мыслях, Таринская вслед за однокурсниками пошла в сторону кабинета зельеварения. Занятие было совместным со слизеринцами, но Вуда она пока не заметила. Впрочем, одной мысли о нём хватило, чтобы развеять то будоражащее предвкушение, которое завладело Крисанией. «Он никогда не позволит», — подсказал холодный голос в её голове. Тётя и мама выступят против, но если бы существовал хоть малейший шанс, что её будущий муж поддержит эту идею, то они могли бы сдаться… Неохотно, вынужденно уступить. По крайней мере, Крисании так казалось. Признаться, в последние недели она думала об одобрении тёти меньше обычного. Её образ будто подёрнулся дымкой. Сначала Крисания полагала: это неправильно, она предаёт тётю и веру, идя на поводу у профессора Маджере с его идеей поста вместо очистительных дней… но его слова о том, что добрые дела важнее самонаказания, тронули Таринскую. К тому же он, кажется, всерьёз собирался отказаться от их занятий, если она не послушает его («Я ведь говорил вам: мне не нужно, чтобы вы тут упали в обморок. И о каком дополнительном обучении в подобном состоянии может идти речь? Вам бы обычную программу усвоить»). — Крисания! С тобой можно? Таринская, успевшая пройти в класс и выбрать один из котлов, подняла голову и встретилась взглядом с Мэри. — Да, конечно. Профессор Слизнорт, через пару минут начавший занятие, объявил, что им предстоит сделать напиток бодрости. Он дружелюбно подмигнул студентам и вывел на доске тему урока. «А профессор Маджере всегда чертит буквы в воздухе. Выглядит, конечно, куда эффектнее. Хотя все и жалуются, что записывать за ним сложнее. Но ведь нужно просто не отвлекаться!» — Напиток бодрости — очень полезное зелье. Те из вас, кто освоит его приготовление, потом не раз скажут мне спасибо перед экзаменами. Уж я-то знаю. Мисс Эванс, как думаете, что входит в состав? Слизнорт любил спрашивать Лили. Насколько Крисания знала, Эванс даже ходила в некий закрытый клуб, организованный Слизнортом. Порой Лили что-то упоминала об этих встречах — Крисанию они всегда мало интересовали. Атмосфера там явно была… не наводящей на благостные мысли. — …экстракт корня чертополоха, возможно, — между тем говорила Эванс, а Слизнорт кивал, почти умилённо, и его второй подбородок трясся в такт словам любимой ученицы. Крисания оглядела класс. Как она и ожидала, ещё два человека смотрели на Эванс завороженно. Поттер не скрывал той гордости, которая охватывала его всякий раз, когда Лили блистала на занятиях. Он улыбался, точно человек, нашедший редкостное сокровище и наблюдающий как другие восхищаются этой ценностью не меньше, чем он сам. «Поттер всегда так открыто выражает свои чувства…» Другой юноша в классе глядел на Лили совсем по-иному: тоже с восхищением... но и с горечью. Крисания заметила, как Северус Снейп кинул на Эванс несколько взглядов — сначала совсем коротких, потом, забывшись, он засмотрелся на неё… Крисания обожглась об его тоску. Перевела взгляд на свои руки. Одно дело улавливать чужую радость и совсем другое — стать свидетелем подлинного страдания. Лили никогда не объясняла в деталях, что именно случилось у неё со Снейпом, с которым она дружила с детства, но несложно было догадаться. «Ещё один поклонник Того…» — с горечью подумала Крисания, вспоминая и Вуда, и… что расстраивало куда сильнее… Регулуса. Поговорил ли с ним Сириус после той вечеринки в башне Гриффиндора? Ох, Крисания подозревала, что нет. Тем временем занятие шло своим чередом. Лили назвала практически все ингредиенты напитка бодрости, тем самым заработав Гриффиндору 15 баллов. А ещё Слизнорт хвалил её большую часть занятия. Крисания варила зелье вместе с Мэри — та была приятной молчаливой напарницей. Макдональд сказала только: — Волнуюсь за Эльзу. Она всё время простывает. Неудивительно, конечно, после всего… — А я думала, что её сегодня выписывают из больничного крыла… Нет? Тогда можем навестить её, — предложила Крисания и по закушенной губе Мэри поняла, что та и правда собирается к подруге после занятий. Только Таринскую с собой звать не планировала. — Мне казалось, Эльза больше не причисляет меня к Пожирателям, — сказала Крисания, понизив голос и помешивая желтоватое варево в котле. Пятнадцать раз по часовой стрелке. Потом — двадцать в обратную сторону. Ни в коем случае не перепутать. — Ну… — пробормотала явно смущённая Мэри и, сама того не замечая, принялась расковыривать заусенцы на большом пальце левой руки. Крисании тут же стало жаль её. — Ничего. Не объясняй. Мы никогда не были близки с Эльзой. Просто… передай ей, что я беспокоюсь и желаю ей здоровья. «И помолюсь за укрепление её здоровья Небесному Отцу». В последние недели Крисания просила Паладайна об этом для профессора Маджере… можно и Эльзе уделить внимание. Она ведь действительно очень несчастна. Мэри же улыбнулась: — Хорошо, — потом уточнила. — Сейчас добавляем перетёртые когти феникса? — Да. Щепотку. Они отвлеклись на зелье — обе были настроены хорошо выполнить работу. Вообще атмосфера в классе казалась довольно оживлённой и приятной (может, потому что Вуд так и не появился?). Слизнорт ходил между котлами и давал советы, пары, готовящие напиток, обсуждали работу, порой кто-то стучал ложкой по стенке своего котла. Пахло травами. — Крисания… — начала Мэри уже после того, как Слизнорт склонился над их котлом, принюхался и, сказав, что они на верном пути, перешёл к следующей паре. — Что? Но Мэри вдруг смешалась, отступила: — А… ладно, потом. Таринская с удивлением взглянула на Макдональд. Та сделала знак рукой: мол, и правда потом. «Что это за тайны у Мэри?» Крисания недолго размышляла о делах Макдональд — Мэри не выглядела по-настоящему встревоженной и нуждающейся в помощи, — день потёк дальше: трансфигурация, травология, и вот — уже обед. И среди всех этих будничных переменных Таринская постоянно мысленно возвращалась к объявлению о курсах. Казалось, их устраивали по божьей воле, специально для Крисании. Она ведь так хотела непросто освоить колдомедицину, но и испытать свои силы, сделать что-то стоящее, бороться с подступающим злом… «Бороться со злом! И за одного из представителей этого зла меня собираются отдать замуж! Почему мама и тётя не хотят меня услышать? Почему не понимают? И так мало времени осталось до помолвки… Мама всё время о ней пишет!» Таринская подавила тяжёлый вздох. К Хогвартсу подступал вечер — Крисания только что вышла с занятия по истории магии, но хотя обычно ей нравились лекции, сейчас было ощущение, будто она напрасно тратит время на прошлое. Стоило бы вернуться в дортуар и приступить к домашнему заданию — перед ужином она успела бы написать конспект, заданный профессором Макгонагалл… Да, стоило бы. «Может… заглянуть к нему на секунду? Скорее всего, он уже давно ушёл из кабинета ЗОТИ, но всё-таки…» Крисания не знала, что собирается сказать профессору Маджере. И ведь завтра у них назначено занятие, почему бы тогда и не поговорить? «Но он, наверное, не будет против». За обедом профессор не появился, а за завтраком… Она была так увлечена новостью об открытии колдомедицинских курсов, что взглянула на преподавательский стол лишь пару раз. Вроде бы профессор Маджере угрюмо смотрел в свою тарелку. «Не выспался? Расстроился из-за чего-то?» Крисания оказалась у двери кабинета очень быстро — ещё не успела придумать, что скажет, как объяснит свой внезапный визит… Накануне она тоже пришла неожиданно, но у неё было письмо от миссис Томпсон. Теперь же — ничего. «Скорее всего, профессора здесь нет. Он в учительской или в своей комнате…» Почти уверив себя в этом, Таринская постучала. Не сразу, но за дверью послышалось сиплое, недовольное: — Если это вы Флитвик, то перестаньте скрестись, как мышь, и входите. «Он ждёт профессора Флитвика?» Не желая вводить профессора Маджере в заблуждение, Крисания толкнула дверь и, сделав пару шагов, оказалась в кабинете. Тут же встретилась взглядом с профессором, восседавшим за рабочим столом перед пустыми партами. — Мисс Таринская? — удивился он, потом по его губам скользнула беззлобная усмешка. — Неужели миссис Томпсон опять зовёт вас на пирог? Хочет поскорее дослушать «Джейн Эйр»? Крисания подошла поближе: — Нет, она мне не писала. И… мне кажется, ей нравится мучить меня неизвестностью с «Джейн Эйр». Ещё одна усмешка. Профессор, который вертел в тонких, искусных пальцах перо и поглядывал на Крисанию, сейчас казался особенно красивым. И ей снова — как бывало уже не раз — почудилось, что его глаза горят не холодной лазурью, а магическим золотом. — Могу раскрыть вам главную тайну Рочестера, если пожелаете. — Нет-нет! — запротестовала Крисания, спросила строго: — Зачем вы вообще сказали, что у него есть тайна?! Профессор Маджере в ответ притворился задумчивым, бросил взгляд на лежавшую на столе длинную волшебную палочку. — Кхм… хотите забыть о тайне Рочестера? Тогда… обливейт? Крисания невольно рассмеялась, покачала головой. Какой он всё-таки! Профессор тоже улыбался. Вдруг его глаза блеснули, как бывало всегда, когда к нему в голову приходила удачная идея: — А это мысль… Завтра познакомлю вас с интересными чарами забвения — куда более серьёзными и эффективными, чем обливейт. Это ведь тоже способ защиты: лишить противника памяти. Крисания кивнула — в её сердце предвкушение сплеталось с тем удивительным спокойствием, которое дарило присутствие профессора Маджере. Точнее… в профессоре всегда было что-то острое, волнующее, загадочное и дразнящее, но в этой сложности таился уют. И таким странным казалось то, что ещё недавно он не давал ей частных занятий, не проводил с ней столько времени… — Впрочем, для начала мы проведём дуэль, как я вам и обещал, — сказал профессор, напоминая об испытании, которое ждало Крисанию завтра. После той их странной дуэли на первом занятии — просто Крисании было сложно использовать магию во вред профессору! — они больше не устраивали поединков. Но теперь профессор Маджере был настроен решительно. «Если вы не будете атаковать меня со всей возможной яростью, я прекращу наши уроки. Ясно?» Так он сказал два дня назад… и судя по всему, не шутил. Ну что же — Крисания попробует. Не зря ведь она под его началом выучила столько атакующих чар. — Профессор… — начала Крисания, всё ещё стоявшая у учительского стола. — Вы, наверное, заняты. Простите… сама не знаю, почему решила зайти. Просто… — Подождите, — сказал он, вмиг став серьёзным. — Сядьте. Взял волшебную палочку и пододвинул один из стульев к своему столу. Крисания, не споря, села. Профессор тем временем пару раз скользнул по её лицу взглядом: — Мисс Таринская… у вас что-то случилось? Это… связано с вашей верой? Такого вопроса она не ожидала. И движимая желанием успокоить его призналась, ощущая, что ради этого и пришла: — Всё в порядке. Просто… просто, может, вы читали в сегодняшнем «Пророке» заметку о колдомедицинских курсах? Они будут трёхмесячными — для тех, кто хочет принести пользу… Набирают в следующем году. Понимаете? — На заметку внимания не обратил. Не мой профиль, — честно ответил профессор. — Но вы… значит, хотите стать колдомедиком? Вы никогда раньше не говорили об этом. Крисания пожала плечами: — Повода не было. Да и вообще… Замолчала, осознавая, что не в силах рассказать профессору о невозможности исполнить свою мечту. «Это будет звучать глупо, жалко». Профессор долго молчал, видимо, давая ей договорить. Но Крисании больше нечего было сказать. И тогда он ответил: — У вас очень… достойная цель, мисс Таринская. Не сомневаюсь… вы всего добьётесь. Только, — он склонил голову набок, его голос звучал особенно проникновенно. — Оставьте все иллюзии на берегу. Для достижения желаемого нужна холодная голова. — Да, конечно, — ответила Крисания, ободрённая его поддержкой и напутствием — несколько специфичным, в его стиле. Уголки её губ дрогнули в улыбке — и то же выражение появилось на лице профессора. Крисания давно заметила: улыбки ему очень шли.

***

Слова профессора согрели Крисанию: он верил в неё, он похвалил её цель! И даже стало казаться: она и правда сможет добиться своего. «Вуд, конечно, очень груб. И Сириус говорил про него всякое… но, может, если я объясню обстоятельно, он всё же согласится?» Идея то представлялась Крисании глупой, слишком наивной — Вуд ещё ни разу не показал себя приятным человеком, только и мог, что делать непристойные намёки и нести чушь про их будущий брак, — то вдруг обретала невиданную силу… «Возможно, если я буду говорить искренне, убедительно, он поймёт, насколько для меня важно стать колдомедиком, что в этом я вижу суть своего служения Паладайну? Всё-таки его мать — одна из нас…» Крисания подбирала аргументы за и против разговора с Вудом, когда, уже после ужина, вернулась в дортуар. Там оживлённо беседовали Мэри и Лили. — У меня есть тёмно-зелёное платье вот с таким вырезом на спине, — Лили, стоявшая посреди дортуара, одной рукой приподняла наверх распущенные волосы, а другой попыталась обозначить, какой именно вырез был на том платье. — Оно там, в сундуке... потом покажу! Мэри сосредоточенно кивнула, явно выражая готовность любоваться платьем в любое время. — Но, — продолжила Эванс со всей серьёзностью. — Нужны подходящие туфли… «Подбирают наряды на Рождественский бал. Он, кажется, дней через десять будет», — подумала Крисания и села на свою кровать, краем глаза посматривая на соседок. Приготовления к празднику, перешёптывания о том, кто кого пригласил, её не занимали. Крисания знала, с кем должна будет пойти, чтобы мама — до неё ведь точно дойдут слухи — осталась довольна. «Жду твоего возвращения, дорогая, и вашей с мистером Вудом помолвки. О, это будет великий день!» «Ты мне сегодня снилась, дочь. Очень счастливая! Вся в белом… И конечно, рядом был достойнейший джентльмен…» «Тереза говорит: "Тянуть не стоит". 24 декабря вы приезжаете из Хогвартса и уже 25-го, в ложный праздник ложного бога, можно будет устроить наше торжество… мы объявим о вашей помолвке в кругу друзей! Потом ещё Вуды дадут бал покрупнее: я заказала тебе несколько туалетов». Письма мамы были полны таких пассажей. «Что если, как раз перед балом в школе и обсудить с Вудом моё обучение? Ох… если бы можно было обойтись без подобных разговоров. Да и на праздник не ходить — зачем он вообще нужен? Одна суета». Тем временем Мэри и Лили продолжали обсуждать туфли. Кажется, Макдональд предложила что-то, а Эванс отвергла идею. Затем Лили сказала: — Нет, знаешь… я не хочу ни у кого их брать. Хочу свои. Думаю, в следующий раз, когда пойду к мистеру Лестору, загляну в обувной в Хогсмиде… Тейвин, наверное, разрешит. Как поняла Крисания, у Лили с пожилым, прихрамывающим на одну ногу мистером Лестором не сложилось столь славных отношений, как у неё самой с миссис Томпсон. Лили сходила к нему с Тейвин один раз и предложила Мэри посещать Лестора по очереди — та согласилась. Лили поймала взгляд Крисании: — Что, недовольна тем, что я совмещу поход к Лестору с набегом на обувной? — Нет, вовсе нет, — тут же возразила Крисания. — А тебе, я смотрю, понравилось, ходить к миссис Томпсон, — сказала Лили, устраиваясь на своей кровати, ноги она вытянула, туфли сбросила и пошевелила ступнями, разминая их. За годы совместного проживания Таринская привыкла к тому, что соседки позволяют себе подобное, но сама никогда бы не повела себя так. «Интересно… она бы и при Джеймсе могла?..» — И профессор Маджере каждый раз тебя сопровождает к старушке. Вчера, например, — продолжила Лили. Крисании показалось или в голосе Лили проскользнуло что-то… «Нет. Разумеется, ничего ». — Он мой наставник в этом проекте, ты же знаешь. — И дополнительные занятия тебе даёт, — добавила Эванс. — Ну я просто хотела научиться защищаться и атаковать получше. В зелёных глазах Лили плескалось беспокойство. Крисания не понимала: почему? Что тревожит Эванс? К чему эти странные расспросы? Лили обычно не лезла в чужую жизнь… По крайней мере, не столь грубо. Крисания терялась в догадках. «Она тоже хотела дополнительно заниматься с профессором Маджере? Ей не нравится ходить к Лестору с Тейвин?» Мэри, нахмурившаяся и явно недовольная происходящим, вдруг сказала: — А вот… девочки, вы с кем пойдёте на бал? То есть… ты же с Джеймсом, да? — она повернулась к Лили. Та сразу кивнула, немного расслабляясь. — А ты, Крисания? На этот вопрос отвечать хотелось ещё меньше, чем на предыдущие. Надо скорее нырнуть вглубь кровати и задёрнуть полог. «Но молчать бессмысленно, они же увидят, узнают… Может, удастся уговорить Вуда не ходить на бал? Если мы оба пропустим праздник, наши семьи удивятся, но вряд ли рассердятся. А вот появиться там с кем-то другим было бы неуважительно». Однако мысль о том, что Вуд откажется от похода на бал, казалась ещё более безумной, чем идея уговорить его позволить ей учиться. Он явно любил всевозможные увеселения. Поэтому Крисания сказала, стараясь звучать как можно более спокойно: — Скорее всего, я пойду с Филиппом Вудом. Ну… не смотри на меня так, Мэри. Просто… знай, что если будет возможность не появляться на этом балу, я непременно ею воспользуюсь. — О, — пробормотала Мэри и сочувственно покачала головой. Лили сказала тихо: — Значит, это правда? Ну про помолвку... Сириус говорил… — Мы ещё не помолвлены официально, — глухо ответила Крисания, глядя на столбики кровати, на которой сидела Лили. Всё же говорить о помолвке вслух было ужасно тяжело. — Я… не хочу это обсуждать. Немного смягчилась, не желая казаться заносчивой: — Может, позже. Затем Крисания обратилась к Мэри, которая распустила волосы, но вскоре начала заплетать их в косу. Макдональд порой поступала так, когда волновалась. — Мэри… а что насчёт тебя? Макдональд мгновенно зарделась, и Крисания вдруг поняла, что именно об этом Мэри и хотела поговорить на зельеварении, когда одёрнула саму себя. — Ну… — выдавила Мэри под двумя настойчивыми взглядами. — Знаете Дейва Терка со Слизерина? Он… полукровка, мало с кем общается. Крисания с трудом вспомнила полноватого шестикурсника с вечно задумчивым взглядом. — В общем он пригласил меня. И… я не против, хотя не знаю… не могу сказать, что он нравится мне. — Может, потом понравится, — предположила Лили, намазывая руки кремом с экстрактом розы. — Пока просто развлекись. Крисания молчала. Её утомил этот разговор, а завтра ведь намечался важный день — дуэль с профессором Маджере. «Нужно повторить заклинания». Но что-то в лице Мэри — грустное, озадаченное — не позволило Таринской немедленно скрыться за пологом. Крисания сказала, вспоминая Джейн Эйр — смелую, сильную духом, пытавшуюся задавить свои чувства к Рочестеру… и не способную на это. — Мэри... ты хочешь пойти с кем-то другим, да? — догадалась Крисания. Судя по тому, как запунцовели щёки Мэри, Крисания угадала верно. Мэри сказала очень тихо, глядя на покрывало на своей кровати: — Хочу, но... он никогда со мной не пойдёт. — А ты его спрашивала? — вмешалась Лили. Мэри явно была в ужасе от подобного предположения: — Конечно, нет! — Ну чего ты... Взяла бы и спросила, — продолжила Эванс ободряющим тоном. — Это только кажется страшным. Но парни же спрашивают, а мы чем хуже? Крисания кивнула, подтверждая слова Лили, хотя реакция Мэри была ей абсолютно понятна. Подойти, спросить... возможно, услышать отказ. Нет, даже представлять подобное не хочется. А потом, незаметно для себя Таринская вместе с Эванс оказалась на кровати Мэри. И они убеждали Мэри в том, что она сильная и со всем справится, что любой будет рад приглашению от неё… И гладили подругу по спине и плечам. И Лили даже вызвалась принести сладостей с кухни, чтобы устроить девичник. «Какой девичник?! — хотела возмутиться Крисания. — Я должна учиться». Но тут растроганная их заботой, смущённая Мэри расплакалась, сжалась в комочек и выдавила тихо: — Это Сириус… Он такой… такой… Но разве он согласится? И Крисания поняла: учёбу придётся отложить.

III

Заклинания Таринская повторяла весь следующий день — до назначенного на 16:00 индивидуального занятия. Спать хотелось отчаянно, ведь Крисания, вопреки обыкновению, болтала с Лили и Мэри половину ночи. Признаться, по большей части слушала, а не говорила сама. И в разливающемся по дортуару приятном полумраке, лишь слегка посеребрённом лунными лучами, звучали сбивчивые, полные смущения рассказы Мэри о её чувствах к Сириусу и вине перед Эльзой: «Эльза давно на него заглядывалась… и всё говорила… Нехорошо, конечно, что он и мне понравился. Но разве… разве я виновата? Только ей не рассказывайте, ладно? Я ей сама всё объясню… хотела сегодня, но не смогла. Но я ещё решусь. Просто он… он особенный, и мне кажется, его никто по-настоящему не понимает». Потом наступал черёд волнующих откровений Лили: «Думаю, на каникулах мы с Джеймсом попробуем… Он не настаивает. Он такой джентльмен, хоть по нему и не скажешь. Мне даже поцеловать его пришлось первой! А тут… Волнительно так! Но… вы ведь тоже ещё… ни с кем? Ну, чего вы? Я не в обиду, просто подумала, что, наверное, вы, как и я. У нас вроде только Эльза уже… но я у неё ничего спрашивать не хочу». И Крисания ела конфеты, раздобытые Лили на кухне, и слушала соседок, и… в душе её зрело что-то, о чём она могла бы рассказать, что-то, уже давно распускавшееся в сердце, захватывавшее мысли… Но что? Не о Вуде. О нём Крисания сказала всё же пару слов, чтобы удовлетворить их любопытство: «Да, на каникулах будет помолвка», «Нет, я не хочу за него замуж. Но так принято. Понимаете?» Они не понимали — смотрели сочувственно. Но у каждой тут было что-то, неясное для других двух… Тайная, неразделённая влюбленность Мэри в Сириуса («Он неплохой, однако слишком уж самодовольный. Как вообще можно в него влюбиться?» — удивлялась про себя Крисания). Предвкушение Лили («Она и Джеймс правда собираются… до брака? Очень уж смело»). «А я… что насчёт меня?» — размышляла Крисания и во время разговора и после. И касалось это не только её договорного брака, но чего-то куда более важного, поднимающегося к горлу, заставляющего сердце биться в безумном ритме. Крисания вздохнула, обвела взглядом библиотеку, куда ушла повторить выученные на индивидуальных занятиях заклинания. Вот они — выведены её рукой на желтоватых листах. За каждой формулой — воспоминание. Инкурсио Фурорис… Профессор говорит: «Отойдите подальше. Ещё дальше. Вот тут поставьте защитный барьер, как учили». И отправляет в стену парту, которая разлетается в щепки. Несколько очень мелких всё же долетают до Крисании, прорываются сквозь не самый крепкий щит — впечатлённая, она стряхивает их с юбки. «У вас в волосах ещё», — указывает профессор на её причёску, после того как делает замечание насчёт барьера, и Крисания поспешно убирает щепу с головы, хотя не уверена, что достала всё. Приводя себя в порядок, она спрашивает: «Вы… не поранились?». Он хмурится: «Разумеется, нет». Но в голосе его — отголосок тепла, будто он не так уж недоволен её вопросом. Игнис Корвус… Тёмное облако возникает из волшебной палочки профессора и мгновенно обращается стаей ворон. Они устрашающе хлопают крыльями, громко каркают и… окружают швабру, которую профессор заранее положил посредине кабинета. Крисании и страшновато — вороны выглядят очень зловеще, — и смешно… Они ведь атакуют швабру! Она ловит на себе взгляд профессора. Тот тоже усмехается: «Ну готовы принять участие в порче школьного имущества?». Крисания не отвечает сразу, и профессор кивает со всей серьёзностью: «Обещаю взять ответственность на себя». Крисания вспыхивает: «Я не боюсь». И тут же осекается, опасаясь, что это прозвучало глупо, но профессор не смеётся. Аква Эгис… Профессор стоит за спиной Крисании, направляет её руку, в которой сжата волшебная палочка. Его касания невесомы, почти не ощущаются. Но Крисания чувствует исходящий от профессора запах — травянистый, с горчинкой. И когда он повторяет формулу защитных чар, основанных на применении воды, то его голос кажется Крисании особенно глубоким, словно терпким. И ей нравится, что он такой высокий… и она думает об этом дольше приличного. «Повторяйте же», — говорит профессор, выдёргивая её из травянистого дурмана. Она резко оборачивается, и он мгновенно отшатывается, поспешно отступает на пару шагов, повторяет: «Ну давайте уже!» Крисания приложила ладони к покрасневшим щекам. И почему всё это волнует столь сильно? Почему… «Мне так нравится смотреть на Сириуса — он очень красивый. Но дело не только в красоте…» «Джеймс смешно хмурится, когда я с ним спорю. Ой, вы бы видели!» «Я вас никогда не забуду, сэр». Крисания помотала головой, пытаясь сосредоточиться на чарах. Но мыслей было слишком много. Этот внезапный девичник, эта книга… А, может, уже до них она понимала, догадывалась? «Нет. И ведь то, что я думаю о нём так часто, вовсе не означает… Я… я не могу! Было бы глупо, неправильно». Не замечая, что делает, Крисания ломала пальцы, вновь и вновь вчитывалась в список заклинаний, но видела лишь льдисто-голубые глаза с золотыми искорками вглубине, лишь длинные пальцы, сжимающие палочку, перо, кружку… легко касающиеся её рук. «Это грешно. Очень грешно. Нет… я вовсе не…» — Конечно, нет! — выдохнула Крисания, обхватывая медальон Паладайна сквозь ткань рубашки. И ужасно смутилась, осознав, что произнесла это вслух. Хорошо хоть в библиотеке почти никого не было. Таринская стиснула губы в прямую линию. Надо думать об учёбе. Надо не ударить в грязь лицом на дуэли. А о глупых фантазиях необходимо забыть. «Нельзя проявлять к профессору такое неуважение. После всего, что он для меня сделал!» Да, нельзя. Разумеется, нельзя. И она не станет. «Небесный Отец поможет мне, убережёт от соблазна», — Крисания достала медальон, провела пальцами по сапфировому глазу дракона. Всё будет хорошо. Правильно. И эти мысли… уйдут. Непременно уйдут. «Ну… ещё раз… Инкурсио Фурорис…»

***

«Хоть что-то хорошее сегодня будет», — подумал Рейстлин, направляясь к своему кабинету. Мысль о предстоящей учебной дуэли с Таринской, в которой она покажет выученное, ободряла. В остальном же день был скверный… заканчивался последний флакон с его усовершенствованным оборотным зельем. С понедельника придётся пользоваться тем, которое основано на ногтях вейлы (дурной, опасный ингредиент!). Рейстлин сварил его несколько недель назад, но продолжал по-мальчишески надеется, что отыщется лучший выход. «Может быть, позже». Стоило ли верить в это? Вполне вероятно, что с зельем выйдет так же, как со способом попасть в другой мир… Рейстлин искал: прошлую ночь опять провёл за изучением книги, с текстом на двух языках — староанглийском и каком-то неведомом, неопределяемом чарами перевода. Ничего полезного не узнал. «Гадина, возникшая в голове к концу чтения, смеялась громко, холодно: — Ох, Маджере… я была уверена, что ты умнее… Когда уже сдашься и признаешь меня госпожой? Только, ты же помнишь, я чувствую ложь — мне нужно истинное служение… Настоящая преданность. Рейстлин молчал, вспоминая, как ещё до Хогвартса попытался притвориться, что готов служить гадине — лишь бы она сняла проклятье. Даже госпожой её тогда назвал! Но она почувствовала фальшь. Зараза!» Рейстлин постарался не погружаться в эти мысли сейчас. И о Флитвике, который при каждом удобном случае пронзал его осуждающим взглядом, Маджере тоже думать не хотел. «Как я могу объясниться с Тейвин, если она ни о чём не спрашивает? Да и вообще… почудилось ему всё. Тоже мне… блюститель нравственности. Может, он сам к Тейвин неравнодушен?» Рейстлин бы повозмущался ещё, но увидел Таринскую, которая уже стояла около его кабинета. «Пришла раньше. Волнуется?» Таринская не сразу посмотрела на него — в правой ладони она сжимала что-то… Кажется, кулон? «Она всегда его носит? Возможно, я раньше видел цепочку…» Рейстлин сделал шаг, скользя взглядом по девушке, прислонившейся к стене. Задумчивая, сосредоточенная, наверное, мысленно повторяет изученные чары. Защитные даются ей проще, особенно те, что связаны с водой. Природное тяготение к определённой стихии — они пару раз обсуждали данную тему с Айгером. Для самого Рейстлина это были земля и огонь, но он не так часто использовал подобное колдовство. Хватало других техник. От прямого носа Таринской, от розовых, не накрашенных губ, взгляд — мгновение, чтобы прикрыть глаза, чтобы не увидеть её распад и смерть — притянулся к её ладони. Этот медальон, который она поглаживала, выглядел смутно знакомым… Когда Рейстлин осознал, что именно изображено на крышке, по всему телу прошёлся холодок волнения. «Дракон! Дракон в профиль… совсем как на неоткрывающемся медальоне из лавки Лавуа, как на той роковой монете! Нет… не может быть! Мне кажется…» — Профессор? — спросила Таринская, наконец заметив его. И немудренно — Рейстлин, охваченный предчувствием открытия, подошёл чересчур близко, но так и не поздоровался. — Заходите в класс, — сказал он отстраняясь и машинально распахивая дверь. «На её медальоне тот же дракон? Но нет… будто глаз другой. Надо рассмотреть». Таринская прошла вслед за ним к учительскому столу. Маджере обернулся — медальон она уже спрятала под рубашку. «Это тайна? Может… неужели её бог…» Таринская мало говорила о своём боге — что-то о том, что их секта ждёт его прихода. Но Рейстлин никогда не думал об истинном значении её слов. Могло ли это оказаться не религиозными иносказаниями, а прямым указанием на то, что бог не здесь… «А в другом мире? Или я загадываю слишком далеко? Но дракон очень похож… Не бывает подобных совпадений». Или ему просто хотелось в это верить. Рейстлин ужасно устал от бесплодных поисков, от находок, которые ничего не раскрывали и никуда не вели, а больше всего — от издевательского голоса в своей голове, от отвратительного, изуродовавшего его проклятья. Другой мир таил в себе противоядие… не может быть иначе. — Ваш медальон… — начал Маджере, указывая на скрытое рубашкой украшение. Невежливо… но наплевать. Таринская не возмутится. Не должна. — Медальон? — она казалась смущённой, не спешила демонстрировать украшение. — Покажете мне… пожалуйста? — попросил Рейстлин, едва сдерживая волнение. Он не чувствовал тёмной магии — украшение ощущалось чистым. Таринская не сразу уступила его просьбе. Несколько секунд задумчиво смотрела на Рейстлина. Она определённо пыталась понять, почему он вдруг заинтересовался медальоном, каковы его истинные мотивы. «Но не могу же я открыться ей! Только напугаю». Однако всё-таки пришлось повторить, чтобы она точно послушалась. — Пожалуйста, мисс Таринская. На её лице отразилось изумление. Рейстлин и сам бы поразился — он так давно не говорил «пожалуйста», а тут целых два раза подряд! — но его мысли занимало другое. Наконец Таринская подцепила медальон пальцами, извлекая его из-под рубашки. Она обхватила украшение так, чтобы Рейстлину было удобно разглядывать его. И теперь Маджере казалось, что платиновый дракон с сапфировым глазом ухмыляется. — Он открывается? — поинтересовался Рейстлин. — Нет, — Таринская покачала головой, снова посмотрела на Рейстлина. В её серо-голубых глазах было столько печали и нежности. А ещё она будто решалась на что-то… Ещё секунда. — Потрогайте. Вам можно, — сказала она твёрдо и искренне. Рейстлин чувствовал: она делится сокровенным, совершает то, что раньше считала невозможным. Маджере не успел отказаться, сказать ей, что медальон может быть безопасен для неё, но с ним — совсем иное дело. Таринская толкнула медальон в его руку, подходя совсем близко, обдавая его запахом мяты и чего-то особенного, женского. Кончики пальцев Рейстлина будто укололо, по телу прошла дрожь. Медальон хранил отголосок тепла Таринской, и эта близость… если бы он склонился ниже, если бы… Голос Таринской выдернул Маджере из дурмана непозволительных ощущений. — П… профессор… Так потрясённо, даже испуганно. Почему? Он ведь и подумать не успел… Он бы никогда… «По-настоящему я ничего такого не хочу». — Вы… что… — попыталась продолжить она, но не смогла. Застывшая, напряжённая. Таринская смотрела на него снизу вверх, широко раскрыв глаза, не отрываясь. Она враз побледнела, и её губы дрогнули, но больше изо рта не вырвалось ни звука. Заворожённый её реакцией Маджере медленно перевёл взгляд с лица девушки на собственные пальцы, сжимавшие медальон. «Мои пальцы…» Они были противно жёлтыми. Не скрытыми оборотным зельем. Настоящими. А значит, и лицо… Рейстлин в ужасе откинул от себя медальон, отступил от Таринской на шаг, ещё на один… Что делать? Как объяснить? Язык прилип к нёбу, руки — гадкие жёлтые руки — противно затряслись. Она… она видела. Как… как… — Профессор… — снова начала Таринская, к которой вернулся дар речи. Она приблизилась к нему, спросила: — Что… что это было?.. Вы… Она испугана? Или… что это за интонация? Как понять? — Неважно, — процедил Маджере, едва сдерживаясь, чтобы не закричать, не убежать прочь, не закрыться в своей комнате навсегда. Таринская видела его — безобразное лицо с демоническими глазами, волосы старика… — Но… вы… ваше лицо… — она произносила каждое слово с нажимом, точно искала в буквах опору. — Ничего особенного. Вам показалось. — Нет, — она покачала головой. — Я видела, ясно видела. И ваши глаза… Вы… это из-за болезни? Какое-то проклятье? Отвратительные вопросы. Мерзкая жалость в голосе. «Почему не страх? Где вопли? Ей же противно… Конечно, противно». Она подняла руку… будто хотела коснуться его… — Не трогайте меня! — закричал Рейстлин, отступая ещё на шаг, прижимаясь боком к учительскому столу. — Но я… Просто… Таринская застыла на месте и смотрела так, словно он был зверем в клетке… кем-то любопытным и жалким… — Что — просто?! — Я… Ну что она пытается выдавить из себя?! Невыносимо! — Уходите. — Но… — Я сказал: уходите! — Про… Шаг к нему. Снова эта глупая поднятая рука. — Прочь! Прочь отсюда! — заорал Рейстлин, теряя остатки самоконтроля. Слишком жалостливый и потерянный взгляд. Слишком робкое движение. Не надо пересиливать себя. Не надо подходить ближе, если противно и страшно. Он отвернулся, поглощённый злостью и отчаянием. Сжал край стола, желая продавить дерево пальцами насквозь, сломать… Закрыл глаза, услышав резкий стук: дверь кабинета хлопнула. Таринская ушла.