Часть 3. Руины семейного молчания

Весь ужас начался сразу на следующий день. Едва я успела открыть глаза, как нетерпеливый голос Грэма прорвался сквозь дверь моей комнаты, требуя спуститься вниз. Дядя загонял меня с самого утра, начиная с вымытых до блеска полов лавки, заканчивая «важным» поручением явиться к Каррингтонам за инструментами для треклятого шкафа. Он будто всю ночь составлял список нудных дел специально для меня. — Чем быстрее закончим – тем лучше, — пояснил он, явно не желая слушать чье-то несогласие. Для себя он все четко распланировал, что неудивительно, ведь раздавать команды – кажется, было его любимым занятием. Поэтому после обеда мне всучили потрепанную записку в руки, и я отправилась к Реджинальду, проживавшему на соседней улице. Погода не улице явно портилась. Небо с самого утра затягивалось громоздкими тучами, из которых вот-вот должен был хлынуть дождь. Прохладный воздух пробирал до костей, напоминая, что еще вчера мы щурились от солнца, провожая отца в плавание. Кажется, что Нью-Йорк покинул не только отец, но и тепло. — О, Киаринн! — приветственный возглас Реджинальда слился со звоном колокольчика, что висел над дверью, когда та открылась. — Ну, рассказывай, как проводили отца? — Отлично, — ответила я, подходя к прилавку. — Он сейчас бороздит океан, а я… к тебе по делу. От Грэма. Нужны инструменты, вот список. Засаленный листок перешел в руки мужчины. Я заметила, как сменился его взгляд на удивленный. — А что вы делать собрались? — скрипя любопытством, спросил Реджинальд. В его голосе явно прозвучала легкая тревога потенциального конкурента. — Помнишь тот огромный шкаф из подсобки? Каррингтон кивнул. — Грэм решил, что лучший вариант – дать этой развалюхе вторую жизнь. Поэтому я пришла за всем необходимым, чтобы воплотить его потрясающую идею. Не за бесплатно, конечно. Я выложила на прилавок несколько монет. Редж одобрительно кивнул, и удалился куда-то вглубь дома подбирать необходимое из списка. И пока он был занят делом, я позволила себе немного осмотреться. Лавка Каррингтона была почти что такой же, что и наша. Но здесь было более просторно и пахло чем-то пряным. Память подкинула воспоминание о том дне, когда отец впервые привел меня сюда. Он пришел к старому другу (сколько себя помню, но отец и Реджинальд всегда отлично ладили), а я, будучи сновавшей повсюду малявкой, доставила им хлопот в тот день. Пока они были заняты своими взрослыми вопросами, совершенно не обращая на меня внимание, я умудрилась опрокинуть на себя целую полку посуды в соседней комнате. Погром тогда случился знатный. Наверное, поэтому на дверь в ту комнату повесили массивный замок, а сам мистер Каррингтон стал более внимателен и запрещал совать туда нос даже собственному сыну. — Готово, — прервав мое воспоминание, отозвался мистер Каррингтон. Он вручил мне довольно увесистый ящичек в руки. С этого момента моя жизнь превратилась в бесконечное «принеси то – подай это». Это были странные, но ко всему удивлению, почти что мирные дни. Именно у того ненавистного шкафа суета нашей семьи обретала тихий и почти размеренный ритм. А работы и впрямь хватало. Шкаф изрядно прогнил, поэтому многие детали необходимо было заменить. И весь парадокс заключался в том, что чем больше было работы – тем меньше Грэм ворчал, все глубже погружаясь в мир точных замеров. Мне же досталась задача по выпиливанию недостающих фигурных элементов. Я водила тонким лезвием по наметанным линиям, периодически ловя оценивающие взгляды дяди. Думаю, его устраивала моя работа, поскольку за все время он не сказал ничего, что могло бы заставить меня специально скривить деталь. Так прошло несколько недель, пока однажды не случилось чудо – шкаф, который еще недавно напоминал прогнивший гроб, наконец приобрел отремонтированный вид, собирая на своей отполированной поверхности блики вечернего фонаря. Дядя был так доволен работой, что даже не стал тащить шкаф обратно за закрытые двери, а решил оставить его здесь же, в коридоре, - как доказательство нашей общей победы. Кажется, за эти недели мы втроем по крупицам собрали не просто шкаф, а нечто большее – то, что годами пылилось в руинах молчания и старых обид.

***

Но этот мирный семейный вечер был обманчив. Ближе к ночи, готовясь ко сну, я поймала себя на мысли об отце. Не на тоске, а на простом, банальном вопросе: «Интересно, где он сейчас?». С его отправления прошло около трех недель, и оставалось лишь слепо верить, что с ним все в порядке. Надеяться, что «Янтарь» не попал в шторм и вскоре благополучно доберется до Лиссабона. И вдруг от этой тревожной мысли в голове вспыхнуло иное воспоминание. Ни о том, как мы дружно провожали отца, и ни о том, как его бриг красиво расправлял паруса перед отправлением. Нет. Перед глазами возникло оно – то самое, вытесненное сияние, которое отец так и не увидел в Олбани. Лежа в постели, в полной тишине, я понимала это еще яснее. Это не мог быть свет молнии – его природа была совершенно иной. Это был холодный, почти что неестественный свет. Сердце забилось чаще. Вдруг это действительно не просто странное явление? Что-то внутри усердно наталкивало на эту мысль. Семейный вечер был обманчив. Я так и не смогла заснуть.