Часть 5. Манускрипт

С того дня наш дом окутал настоящий траур. Стены словно собрали в себя темноту, пол стал казаться ледяным под босыми ногами, а вещи покрылись пылью. Поющий ветер, который отец смастерил когда-то для мамы, будто утратил свою звонкость и стал глухим напоминанием того, что счастье также смертно. – Нам всем нужно время, чтобы осознать случившееся, – как-то сказала мама, найдя меня сидящую на полу в слезах. Я не выходила из своей комнаты сутками, почти ничего не ела, потеряв счет времени. Занавески тяжелыми тряпками висели на моих окнах, совсем не пропуская дневной свет. – Некоторые вещи просто необратимы, и все, что мы можем сделать – смириться и… отпустить. – А ты смогла? – не в силах перевесить на нее воспаленный от слез взгляд, выдохнула я. Я уловила, как надломился ее голос, и до меня едва донеслось лишь одно сорвавшееся шепотом слово: – Никогда... Я часто слышала, как мама плакала. Она запиралась в спальне, пряча в темноте себя и свое горе от чужих глаз. Мне казалось, что ее комната утонула во мраке беспросветной тьмы. А потом поняла: окна были зашторены наглухо. Зеркало так и стояло, укрытое тканью, да и сама мама сильно изменилась за такой короткий промежуток времени. Ее лицо похудело и осунулось, пальцы стали длиннее и острее, а все эмоции сменились полным безразличием. Мне было страшно на нее смотреть – я боялась увидеть эту застывшую белую маску на ее чистом лице. Но она пыталась преодолеть это. Ценой нечеловеческих усилий. Сидя у себя наверху, я различала их с дядей голоса. Грэм с трогательной неестественной ему нежностью заботился о состоянии сестры, мог часами сидеть с ней в тишине. В такие минуты я и сама затаивала дыхание, вслушиваясь в каждый шорох. От этого немного становилось легче: его поддержка удивительным способом распространялась на нас обеих. Сам факт, что мама не осталась одна, заставлял хоть и кисло, но улыбнуться. А я… У меня и раньше бывали плохие дни, когда внутри все сжималось до размера гнилого желудя. Но теперь я чувствовала, будто изнутри с корнем вырвали все живое и растоптали на глазах. Если когда-то меня что-то и мучило, то теперь оно стало ничтожным и бессмысленным. Все светлое и радостное исчезло. Вместо этого образовалась черная дыра, пожирающая все, что еще могло чувствовать. В тот злополучный день разрушение случилось не в Лиссабоне, а в моей жизни. Трагедия, сыгравшая сквозь мили. И мне понадобилось достаточно времени, чтобы хоть как-то примириться с утратой и начать двигаться дальше. Первые недели я буквально боялась заходить в кабинет отца. Сама не понимала, что именно меня так пугало. Может, рассчитывала встретиться в полумраке с его призраком? Наверное, это было бы гораздо лучше, чем каждый раз слышать лишь ледяную тишину за стенами. Мертвую тишину. Но однажды я осмелилась повернуть ключ и зайти внутрь. Дверь поддалась неохотно, с протяжным скрипом, будто бы сюда не заходили уже лет сто. Я знала, что Грэм уже не раз обсуждал с мамой, что собирается переделать кабинет под себя, поэтому многие вещи отца были сложены в ящики, и половина комнаты была завалена уже не его имуществом. Как же глубоко ранила мысль, что его правда больше нет… В тот день я перетащила некоторые его вещи в свою спальню. Какие-то книги, свитки, исписанные таким родным почерком, старый лук, который отец смастерил сам, и даже одежду. Последняя явно была мне не по размеру, да и стрелять я не умела, и тем более никогда не искала смысла в рукописях, но все это хранило хоть какую-то память о нем. Теперь оно продолжило собирать пыль, но уже в моей комнате. Исключение составляли лишь книги – наверное их перетащили сюда с какими-то прочими чужими вещами, чтобы потом продать. Изо дня в день я механически перебирала пожелтевшие страницы, пропуская слова мимо сознания. Чужие биографии и портреты мелькали перед глазами, но сразу же забывались, оставаясь позади. Отныне все написанное казалось бесконечно далеким и бессмысленным. Я не слышала ни мысли, сказанной в хотя бы одной из этих книг. Так, вечера тянулись медленно, будто корабль, застрявший в штиле. Буквы сменялись друг за другом, расплывались в причудливые узоры, а потом и вовсе слились в странные символы и рисунки. – Что это? – я словно очнулась от долго сна, заметив первые непонятные знаки. В руках была книга, почти ничем не примечательная на первый взгляд. Разве что она была грязнее всех предыдущих, с более потертыми углами и порванными страницами. Черт, да можно было подумать, что ей не одна сотня лет! И как только не рассыпалась… Книга не имела ни названия, ни автора, и самое дурное было то, что я не понимала в ней ни буквы. Листы были исписаны полностью и кишели рисунками странных устройств, растений и животных. Клянусь, такое даже в самом безумном сне не увидишь. Интересно, откуда она взялась. Я повертела странный манускрипт в руках, пока из него внезапно не вылетела страница. Чуть менее рваная и пожелтевшая, но явно видавшая свои лучшие годы. Лист был исписан разными почерками и чернилами, перечеркнут в некоторых местах, словно все это время он принадлежал разным людям. Никогда прежде не встречала ничего подобного. Схема на бумаге изображала нечто, напоминающее наруч. Вот только лезвие, встроенное в центр металлической пластины, явно давало наводку, что это не просто заурядный аксессуар. – Это что, какое-то оружие? Я подскочила к окну, чтобы получше рассмотреть чертеж. Кажется, впервые за последние месяцы что-то по-настоящему зацепило мой ум, выдернув из апатии. Если это действительно было оружие, то выглядело оно невероятно сложным (или необычным?) в изготовлении. Идея воссоздать нечто подобное зажгла внутри навязчивую искру, поэтому я решила припрятать чертеж у себя. Оставался вопрос с найденной книгой. Я провела несколько дней за попытками расшифровать письмена, найти какие-нибудь закономерности или что-то, напоминающее переводы. Ничего. Абсолютно никакой подсказки. – Да что это за дурь, в которой невозможно разобраться?! – оскалилась я, швырнув от злости несколько вещей со стола. – Откуда тебя только отец откопал! А потом в голове промелькнула мысль: раз эта книга столько времени провалялась в доме, то, возможно, Грэм должен был о ней знать. Еще какое-то время я противилась мысли идти к такому человеку с подобными расспросами, но этот манускрипт не давал спокойно жить вот уже несколько дней. Спустя время я все же решила обратиться к дяде за помощью. Возможно, к непонятным текстам действительно прилагались какие-то переводы. И в один вечер, когда Грэм копошился в бумагах, я решила попытать удачу. – Грэм… – от волнения мой голос предательски дрогнул, заставив прокашляться. – Вспомни… что самое необычное вам с отцом доводилось видеть за годы работы? – С чего это вдруг такие вопросы? – в его голосе прозвучало не ожидание подвоха, а искреннее недоумение. Наверное, он ожидал чего угодно, но только не того, что однажды я, по его словам, «возьмусь за голову» и приду с такими расспросами. Собственно, вот и ответ на вопрос: самое необычное, что он видел – мое проявление пускай и хлипкого, но все же интереса к его деятельности. – Просто… думаю, мне все же нужно вникать в дела семьи – соврала я, ощущая волну фальши. Это было неубедительно даже для моих ушей. – Хм… Дай-ка подумать… – прогудел он, скрепив перед собой руки в замок и положив на них подбородок. – Обычно мы возим бумагу, перья, книги или… – А что-нибудь древнее и, может, на первый взгляд необычное? – перебила я, и так прекрасно зная про непримечательный товар. – Такого не помню. Не скажу, что можно было ждать другого ответа, но я все же сделала последнюю попытку: – Отец никогда не носил с собой какие-нибудь переводы? Может, у него были заметки? – Не знаю ни о чем таком. Посмотри в его комнате. Его равнодушие обожгло даже сильнее насмешки. Конечно же, он ни о чем таком не знал. Да и не хотел бы узнать. Его мало что интересовало кроме прибыли, и на мои вопросы всегда отвечал с явным нежеланием. Он был олицетворением той самой прикроватной тумбочки, разве что ел много и ворчал больше положенного. Подсунь ему найденную книгу под нос, он лишь недовольно скривит лицо и скажет, что такую бесполезную вещь купит только какой-нибудь идиот. Идти с расспросами к маме было бессмысленно – она нуждалась в утешении, а не в моих загадках. Поэтому следующим на очереди стал мистер Каррингтон. Я не решалась говорить прямо, а потому придумывала предлоги – брала на время казавшимися полезными книги. Они пылились в моей комнате неделю-другую, а затем молча возвращались на полки – бесполезные, немые, как и все прочие. – Чем ты вообще занимаешься? – однажды все же заинтересовался мистер Каррингтон. Я уже с месяц таскала у него книги, поэтому неудивительно, что он все же задал этот вопрос. Сердце екнуло, но я сделала вид, что полностью поглощена изучением корешка следующего фолианта. – Да так, – непринуждённо отмахнулась я. – Перевожу кое-что, ничего интересного… Но он не уходил. Я буквально чувствовала его взгляд на себе – тяжелый и внимательный. Молчание затягивалось. Что-то внутри дрогнуло. Может, это была усталость от нескончаемых тайн, может, отчаянная надежда, что, возможно, хоть кто-то сможет мне помочь. – Я нашла кое-что… среди вещей отца, – выдохнула я. – Книгу. Такую странную. Но я не понимаю в ней ни слова. Перерыла все, что было дома, но без толку… Говорить оказалось тяжело. Больше всего я боялась увидеть такое же снисходительное недоумение, что и у Грэма. Именно поэтому он до сих пор не знал о манускрипте. Узнал бы – вышвырнул его в окно, в этом я была уверена. – И где эта книга? Я поведала ему почти все. Даже упомянула не менее странное, чем этот манускрипт, оружие. Рассказывать особо было нечего – за время поисков я так и не сдвинулась с мертвой точки. Сплошные тайны. Мистер Каррингтон выслушал меня, не проронив ни слова. Мне лишь оставалось гадать, какие мысли он хранил на этот счет. И вот, когда надо было уходить, я вдруг резко остановилась у двери, схватившись за ручку. – Знаешь… После смерти отца, у нас в доме не все гладко. Мама очень страдает, Грэм тоже стал более раздражителен. Он успокаивает ее, и я благодарна ему за это, честно, но… Будет лучше, если он не узнает об этой книге. Редж внимательно посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло что-то – то ли понимание, то ли легкая жалость к нашей ситуации, - но на мои слова он твердо кивнул. – Не мое дело, Киаринн. Твои секреты останутся при тебе. Этого хватило. Я пообещала занести ему странный манускрипт, а в глубине души все же сомневалась – насколько это была хорошая идея. Не думаю, что он внезапно выкрикнет что-то типа «я знаю его!». Если честно, даже с новым набором книг, позаимствованным у Реджа, я отчаялась еще больше на счет ее перевода. И об этом я думала всю дорогу домой.