Часть 6. Поющие ветра

Как бы я не взвешивала все за и против, но через несколько дней решила вновь наведаться в лавку Реджинальда, чтобы не только вернуть книги (которые, конечно же, оказались бесполезны), но и показать манускрипт. В душной тишине при свете керосиновой лампы, мужчина перебирал пожелтевшие страницы с непонятными символами и рисунками. Он листал ее минуту, другую. Его лицо оставалось невозмутимым, лишь изредка брови сходились в мимолетном недоумении, будто он пытался разобрать нечеловеческий подчерк. – Ну и… каракули, – наконец произнес он, с легким стуком закрыв манускрипт, не просмотрев и половины. – Ты уж извини, но это какая-то… дурь. Сборник сумасшедших бредней. Мистер Каррингтон был менее прагматичен, чем Грэм, но не настолько, чтобы внезапная непонятная ерунда могла по-настоящему его увлечь. К моей удаче, он отнесся к этому с легким непониманием, а не со злостью, и не стал запрещать мне периодически обчищать его полки в поисках ответа. Его последним советом было – просто не тратить время. Время. Явление, что утекает, как песок сквозь пальцы, и то, что совершенно не лечит. Лишь притупляет боль, оставляя под собой навязчивую идею, которая требовала воплощения любой ценой. Я обошла дюжину мастеров – оружейников, кузнецов и часовщиков в надежде собрать тот непонятный наруч. Никто никогда не видел ничего подобного, что одновременно и пугало, и подпитывало мой интерес к сборке. Если это было так ново и сложно, то почему бы не попробовать продать это изобретение в случае успеха? Но об этом было рано мечтать, поскольку каждый последующий мастер по списку лишь растерянно пожимал плечами при виде чертежа. Дни, потраченные на беготню по мерзлым дорогам, не принесли почти никакой пользы. Из приятного было только тепло, которое исходило из очередной кузницы и обогревало озябшие руки и щеки. Почти никого из встретившихся мне мастеров не заинтересовал чертеж. Лишь один оружейник проявил внезапный интерес к моей персоне. Но его молодой взгляд был явно направлен не на рисунок, и вопросы касались не устройства механизма, а того, часто ли я бываю в этом районе и не нужен ли мне провожатый. Даже не помню, как звали этого оружейника… Том? А, может быть Джон? Впрочем, неважно. Никакого результата за столько времени. Спустя недели усердного поиска у меня на столе лежала груда подобранных деталей. Великолепных, точных и… бесполезных. Мне так и не улыбнулась удача, и я не смогла найти кого-то, кто мог бы собрать конструкцию воедино. Все как один твердили о «мудрености механизма». В конце концов, чаша моего терпения переполнилась. Я стала запираться в своей комнате, окружив себя всеми чертежами, которые только нашла в доме. С десяток раз перерисовывала уже имеющийся (а вдруг я что-то упустила или рисунок просто затерся?), даже попыталась создать новый эскиз, добавив в него свои штрихи, и… все тщетно. Перед глазами лежал собранный аксессуар - необычный, смертоносный и с заклинившим лезвием. Дорогая игрушка для сумасшедшего. – Красивый… – однажды тихо прозвучал голос надо мной, и я чуть ли не подпрыгнула на месте. Позади стоял силуэт мамы. Она стала перемещаться по дому бесшумно, словно призрак. Ее тонкие руки держали клубок сушеных трав, которые она развешивала по дому. Никогда не видела ее такой. Мама еще несколько секунд смотрела на собранный наруч, а потом повернулась и также незаметно исчезла в дверях моей спальни, оставив в душе какое-то непонятное щемящее чувство. Тот вечер должен был пройти ровно, как и все предыдущие: я принесу поднос с ужином к ней в спальню, мы обменяемся парой полумертвых фраз, и я, оставив ее в уже знакомой тишине, вернусь на кухню к Грэму, где также продолжало бы нависать молчание. И когда я спустилась вниз, то застыла на пороге столовой. На своем привычном месте, за столом сидела мама. Грэм, уже занявший свое место, смотрел на нее не отрываясь. Он замер с ножом в руке, боясь пошевелиться, словно любое движение способно было спугнуть этот хрупкий момент. Я молча присоединилась к семейному ужину. Никто из нас не решился заговорить. Мы просидели будто бы целую вечность за большим столом, втроем разделяя общую пустоту, пока откуда со стороны коридора не раздался едва различимый, знакомый до боли звук. От какого-то случайного сквозняка, просочившегося в щели замерзшего дома деревянные пластинки «поющих ветров» аккуратно столкнулись между собой. Он молчал долгие месяцы и проснулся всего на секунду, но этого хватило, чтобы в глубине души что-то кольнуло. Мама не подняла глаза, но я заметила, как ее плечи вздрогнули. Она услышала. А потом звук затих, уступая место громкой тишине, которая снова поглотила весь дом. Неясное чувство в груди не давало уснуть той ночью. Я ворочалась в постели всю ночь, но так и не смогла уснуть. Собравшись на ощупь, я взяла оружие и крадучись выскользнула из дома. Морозный мартовский воздух обжег легкие. До рассвета еще оставалось достаточно времени, но я все же отправилась в сторону знакомого леса - не столько на охоту (по правде говоря, мне было все равно на добычу), сколько бежала от необъяснимого ужаса, засевшего у меня внутри с того момента, как мать назвала механизм «красивым». Я поставила пару ловушек на уже знакомых тропах. Медленно близился рассвет. Было тихо. Непривычно тихо. И тут среди деревьев показался он. Не вышел – явился. Красивый, изящный, словно дух леса, будто из предрассветной мглы возник олень. Идеальная мишень. Уже привычным движением я прицелилась в зверя, ощутив холод металла на щеке. Взгляд был сосредоточен на животном, изо рта аккуратно вылетел холодный клубок воздуха… Но палец задрожал на спуске, не позволяя совершить последнее, короткое движение. Сердце в груди колотилось с бешеной скоростью – не от азарта, а от нарастающего ужаса. Это было неправильно. Я опустила оружие. Казалось, прошла вечность. Зверь заметил мое присутствие, плавно развернулся и скрылся меж деревьев, будто растворившись. Я смотрела ему вслед, ощущая ледяной ком в горле. А потом… бросилась прочь в сторону дома, даже не вспомнив о расставленных ловушках. Солнце уже успело взойти, когда я добралась до города. Улицы Нью-Йорка потихоньку наполняли людские голоса. Я с трудом открыла дверь, впуская внутрь дома зимний утренний воздух. Дверь в подсобку была нараспашку, оттуда раздался грохот, а потом сдавленный, совсем непохожий на себя голос Грэма: – Да помоги же ей… – будто плача, умолял он кого-то. – Г-господи… Что-то кошмарное и тяжелое вдруг заставило сердце пропустить удар. Невидимой силой меня подтянуло к двери подсобки, у которой валялся табурет. Я заглянула в комнату, увидев за спиной Грэма тело, лежащее на полу. Кажется, мой мир сузился до этого момента. Она лежала на боку в неестественной позе, будто поломанная кукла, которую небрежно швырнули в угол. Ее темное платье съехало, обнажая холодную кожу на плече, уже отливающую синевой. Широко раскрытые темные глаза превратились в стекло и смотрели мне под ноги. Я заглянула в них всего на мгновение, как тут же покачнулась на месте, еле-еле сумев удержаться на ногах. – Мама?.. – выдохнула я, и собственный голос прозвучал как тонкий детский щебет, затерявшийся в глухом ужасе этой картины. – Киаринн...? – тут же окликнул меня голос мистера Каррингтона. Он тоже был здесь, и я даже не сразу заметила его присутствие. Я потерянно уставилась на него, потом на тело мамы, потом снова на него, будто ища спасения. Кажется, в ту же секунду подбежал Грэм, обхватив меня за плечи и стараясь увести из комнаты. Его лицо не выражало ничего кроме ужаса и отчаяния, в глазах стояли слезы. Я забилась в его руках, пытаясь приблизиться к телу. – Мама! – кричала я, будто бы пытаясь разбудить ее своим голосом. – Мама! Посмотри на меня… Пожалуйста! – Все хорошо, Киаринн… – проскулил голос Грэма над ухом. Дядя еще сильнее обхватил меня, пряча за собой. Впервые за столько времени он попытался стать защитой. – Все будет хорошо… Он повторял это раз за разом и говорил что-то еще, но все звуки расплывались в ушах и превращались в неразборчивый гул. Я рыдала, продолжая умолять бездыханное тело посмотреть на меня. Сил вырываться больше не было, и я просто осела на полу в сдерживающих объятиях Грэма, уткнувшись в его плечо.