Глава 8. Страх

      Когда мы подошли к спуску, я сама от себя не ожидала: даже не попыталась схватиться за лиану, а просто встала вплотную к Ториэлю, доверчиво прижавшись к его левой руке. Он, не скрывая лёгкой, почти счастливой улыбки, обвил мою талию крепкой рукой, и мы плавно скользнули вниз.       От поляны, где днём кипели боевые тренировки, не осталось и следа. Посреди вытоптанной травы стояли два десятка деревянных столов, ломящихся от яств. Эльфийки в светлых платьях сновали между ними, поднося новые блюда с дичью, печёными кореньями и тёмными лесными ягодами. По краям поляны пылали костры, отбрасывая на деревья пляшущие тени, а воздух был густ от ароматов жареного мяса и дыма.       Там, где утром стояли мишени, теперь красовался невысокий деревянный помост — вероятно, для музыкантов или певцов.       Едва Ториэль ступил на траву, как эльфы один за другим стали почтительно склонять головы. Все, кроме Арвелуса. Он восседал за крайним столом в компании двух других эльфов, вероятно старейшин или советников. Когда им поднесли кубки с тёмно-рубиновой жидкостью и огромное блюдо с запечённой дичью, Арвелус поднял взгляд. Его глаза, холодные и острые, как шипы, на мгновение метнулись в мою сторону, но не задержались, будто я была пустым местом, недостойным даже его откровенной злобы. И, не говоря ни слова, он осушил свой кубок одним глотком.       Ториэль, разумеется, заметил это демонстративное пренебрежение. Каждый его шаг в сторону стола Арвелуса был отмерен, и в них читалось холодное, сдерживаемое раздражение. Подобный вызов, брошенный на общем празднике, был не просто оскорблением — это был открытый бунт. — Приветствую, — голос Ториэля прозвучал звеняще-чётко, разрезая праздничный гул. Он остановился напротив Арвелуса, не отводя взгляда. — И пусть богиня дарует бессмертную жизнь новому дитя.       Двое других старейшин, заметно нервничая, подхватили хором: —Пусть дарует!       Они тут же встали и склонили головы. Арвелус поднялся последним, совершил короткий, небрежный кивок, но его взгляд, полный ненависти, буравил то меня, то Ториэля. — Не почтишь новое дитя молитвой? — ледяным тоном спросил Ториэль. — Не перед грязной полукровкой! — Арвелус плюхнулся обратно на скамью и отхлебнул из кубка. — Ей не место на нашем священном празднике. Они плодятся, как полевые мыши, и ей не понять всей глубины этого чуда для нашего народа.       Повисло тягостное молчание. И сквозь него, тихо, но абсолютно чётко, прозвучал мой голос. Даже я сама удивилась его спокойной, режущей ясности: — Грязная полукровка, — повторила я, — должна была рожать вам наследников. Скажи, Арвелус, кем бы ты считал этих детей? Чистыми полукровками? Недостойными сынами? Или... всё же полноценными эльфами?       Жаль, лук остался в доме, — пронеслось у меня в голове, и мысль эта была остра и сладка. С какой радостью я бы всадила в тебя дюжину стрел.       В глазах Арвелуса читалась ненависть и злоба, но морщины на лице внезапно разгладились, будто он выпал из оцепенения гнева. Он медленно поднялся и тихо, сквозь зубы, проговорил: «Пусть дарует богиня». Затем развернулся и стремглав ушёл в сторону леса.       Проводив его взглядом, Ториэль тяжело вздохнул. — Я скоро вернусь. Попробуй обязательно ягоды, их собирали всю прошлую неделю на болотах. Это сложно, но они того стоят, — сказал он мне заботливо и зашагал вслед за Арвелусом.

***

Ториэль.       Догнав Арвелуса, я резко развернул его к себе лицом. — Что ты творишь? Это священный праздник! Последний раз мы праздновали его пятнадцать лет назад! — еле сдерживаясь, чтобы не применить силу, прокричал я ему в лицо. Его глаза были полны холода и боли. — Я помню. Через неделю после того праздника были похороны моего сына, — напомнил он мне. — Память я не терял, — ядовито добавил он.       Я отпустил его и глубоко вздохнул. Я не мог найти таких же слов, как Эрванд, чтобы унять его гнев. Ведь именно Исмираэль — причина гибели его сына. Что я должен сказать? — Я помню твоего сына. Я помню лицо каждого, кто не вернулся. И если мы продолжим этот путь, я буду помнить и тех, кто умрёт завтра! Ты хочешь новых похорон, Арвелус? Потому что твоя ненависть ведёт нас прямиком к ним. Мы больше не можем позволить себе роскошь мстить за каждого. Или мы выживаем всем народом, или мы все ляжем в землю, упиваясь своей правотой.       Арвелус замер. Его взгляд, всего мгновение назад полный яда, упёрся в моё лицо, будто ища малейшую трещину, слабину. Он не нашёл её. — Ты говоришь как истинный король, — наконец прошипел он, и в его голосе звучало не почтение, а горькое, выстраданное признание. — Но сердце моё от этого живее не становится. Я не могу забыть. — Я и не требую забыть, — тише ответил я. — Я требую выбрать. Выбрать жизнь тех, кто ещё дышит.       Он медленно, будто невыносимо усталый, повернулся и снова зашагал вглубь леса. Но теперь его плечи были ссутулены не от гнева, а от бремени того выбора, который я на него возложил. — Я сделал всё, что мог, — прошептал я, убеждая самого себя, и направился обратно к шуму праздника.       Музыканты уже взошли на помост, и воздух наполнился весёлыми переливами флейт и ритмичным боем барабанов. Поляна ожила: эльфы с улыбками кружились в танцах. Я невольно стал искать её глазами — и тут же моё лицо озарила широкая, непроизвольная улыбка.       Она была тут. Исмираэль, беззаботная и сияющая, танцевала с маленьким мальчиком, задорно подпрыгивая под музыку. Закрыв глаза, она смеялась, а малыш вторил ей заразительным хохотом.       Это зрелище стало даром богини после долгих лет скорби, глотком живой воды после странствия по выжженной пустыне. Если я и был достоин счастья, то оно заключалось именно в этом миге — в её смехе, в её сиянии среди моего народа.       И тут музыка сменилась, перетекая в нечто более медленное и томное. Я не дал себе ни секунды на сомнения. Решительно направившись к Исмираэль, я отсек все мысли, все «но» и «что, если». В этот миг существовало лишь желание быть рядом. - Прошу прощения, я бы хотел пригласить Вашу даму на танец, Латрасил - улыбаясь обратился я к ребенку. - Да, конечно - весело смеясь от моего официального обращения мальчик слез с рук Исмираэль и убежал танцевать к другим детям.

***

Исмираэль.       Едва Ториэль скрылся из виду, я почувствовала, как по телу разливается жар стыда. Зачем я это сказала? Зачем полезла на рожон? Да, Арвелус, возможно, организовал моё похищение... но я-то убила его сына! Как бы я сама отнеслась к убийце своего ребёнка, единственного, последнего? То, что я ещё дышу после своих слов, — уже величайшая его милость.       Чтобы заглушить тяжёлые мысли, я подошла к столу и взяла одну из тех самых ягод. На вкус она оказалась терпкой, с кислинкой и невероятно сочной.       Кто-то легко толкнул меня в бок. — Попробуй вино из них, — по-доброму сказала Ловарэль. — Оно лёгкое и вкусное, такого у людей не сыщешь.       Один из мальчиков,крутившихся рядом с ней, отделился от группы, схватил меня за руку и бесцеремонно потащил к музыкантам. Ловарэль, глядя на это, лишь смеялась до слёз. Да, быть ребёнком у эльфов — значит обладать привилегиями королей.       Я решила отпустить все мысли и просто раствориться в этом веселье. Улыбка не сходила с моего лица, я смеялась над выходками мальчишки, и внутри появилась такая лёгкость, будто я могла взлететь до самой луны и обратно. — Прошу прощения. Я хотел бы пригласить вашу даму на танец, Латрасил, — раздался знакомый голос рядом.       Я обернулась. Ториэль стоял с широкой, открытой улыбкой. В его глазах не осталось и следа недавней злобы и холода, что были в споре с Арвелусом. Я оглядела толпу танцующих эльфов за спиной Ториэля и обомлела: там мелькало сине-белое одеяние самого Арвелуса. И он... улыбался. Медленно кружась в танце, он обнимал высокую эльфийку, и на его лице сияло безмятежное, почти счастливое выражение.       Вместо ответа я просто положила свою руку ему на плечо, а вторую вложила в его ладонь — тёплую, сухую и удивительно уверенную. В ответ его левая рука мягко, но властно прижала меня за талию, и сквозь тонкий шёлк я почувствовала жар его пальцев.       От этого прикосновения во мне вспыхнуло пламя. Внезапно и полностью. Будто не было ни вражды, ни войн, ни памяти, ни долга — только он и я, два существа, жаждущие одной невысказанной близости.       Не опуская глаз, я легко повела его в танце. Шаг, другой... и он словно сбросил с плеч невидимые цепи своего положения, позволив себе расслабиться в моих руках. Я сделала лёгкий шаг вперёд, и моя грудь, едва прикрытая шёлком, коснулась его камзола. От ночной прохлады — или от этой крадущей дыхание близости — тело отозвалось, и острые пики груди напряглись, чётко проступали под тканью.       Но наши взгляды не расцеплялись ни на миг. Он смотрел в меня, почти не мигая, и в его синих глазах плясали отблески костров и что-то ещё — дикое, нетерпеливое, готовое сорваться с цепи.

***

Ториэль.       Ещё миг, ещё взмах её ресниц — и я сорвусь. Как мучительна эта пытка... и как сладка. Её манящие губы, её прекрасный профиль... Если я не прикоснусь к ней сейчас, я сгорю в этом пламени дотла.       Я прикрыл глаза. Глубокий вдох. И затем — поцелуй. Порывистый, жадный, в который я вложил всё: всю боль, всю страсть, всю любовь и ненависть, долг и вражду, обязанности... и страх. Страх быть отвергнутым. Но куда более жуткий страх — быть принятым.       И она ответила. Не сразу,но через мгновение её губы отозвались на мой манифест, на мою горечь и страсть. Что вложила в этот поцелуй она — я не смел гадать. Я лишь с жадностью принимал каждое движение, каждое касание.       Не знаю, сколько это длилось. Я бы продлил до скончания веков. Столько чувств не жило во мне одновременно со времён, что я считал навсегда утерянными. Сердце трепетало, а разум кричал, что я — безумец. Но в этот миг его крик тонул в сладкой горечи поцелуя.       Так же резко, как и начал, я разорвал поцелуй, пытаясь в её глазах прочесть ответ, осуждение, испуг — что угодно. Но она предпочла держать глаза закрытыми. И просто... продолжила танец, тихо прислонив голову к моей груди.       И я понял. Не буду говорить. Не буду разрушать этот хрупкий, невозможный мост, что сам же и возвёл своим безумием. Я просто прижал её чуть крепче, позволив музыке и тишине между нами сказать всё остальное.

***

Исмираэль.       Внутри всё пылало. Я пыталась отдышаться, считать вздохи, но каждый из них обжигал изнутри. Что это было? И почему моё тело откликалось на это с такой готовностью?       Лёгкость вечера улетучилась, оставив после себя лишь дымку былого веселья. Теперь внутри снова царил хаос мыслей. Я рискнула открыть глаза и скользнула взглядом по окружающим. Никто не пялился, не указывал пальцами. Веселье и танцы продолжались в своём неукротимом потоке. Надеюсь, не заметили... По крайней мере, я не видела ни капли осуждения.       Даже Арвелус, сидевший за столом с той самой эльфийкой, лишь подносил к губам кубок с вином, на его лице застыла лёгкая, отстранённая улыбка. Мир не перевернулся. Ничто не рухнуло.       Музыка затихла. Ноги стали ватными и отказывались слушаться. Сделав над собой усилие, чтобы не рухнуть на месте, я мягко отстранилась от Ториэля, ответила ему вежливой, ничего не значащей улыбкой и направилась к столу, где сидели Ловарэль и дети.       Ториэль, явно погружённый в свои мысли, беззвучно прошептал прощание и развернулся, уходя в сторону домов.

***

Ториэль. «Если я сейчас окунусь в озеро, оно выкипит дотла», — прошептал я, чувствуя, как внутри всё пылает. Проводив взглядом эльфийку (полуэльфийку), что прочно поселилась в каждом уголке моего сознания, я зашагал, а затем побежал к своему дому.              Я бежал, будто пытаясь убежать от самого себя, от реакции собственного тела, почти взлетая по лианам. Если я не сдержал поцелуй, если не смог просто дать ей увидеть в нас союзников, а не врагов... что, если в следующий раз я не сдержусь и совершу нечто, что навсегда прочертит между нами непроходимую линию? Как тогда, по дороге в Этель-Лириан...       Ворвавшись в дом, я пытался отдышаться, но, повалившись на кровать, увидел не спасительный сон, а навязчивое воспоминание.

***

      Было уже поздно. Я решил развести костёр. Пленница сидела связанная, молчала, хоть кляпа во рту и не было.       Когда пламя разгорелось достаточно, чтобы не требовать постоянного внимания, я повернулся к ней. — Меня зовут Ториэль. Я — эльф, — сказал я как можно суровее. — Развязать тебя? Не убежишь? — Знала, что эльфы идиоты, но не настолько же, — грубо выплюнула она. — Конечно, развяжи. Я уже рук не чувствую. А бежать? Если не добьют морские твари, то волки сожрут.       Странно, но её грубость не разозлила, а рассмешила. Я и не припомню, чтобы кто-то посмел так со мной разговаривать. Я засмеялся — громко, без стеснения. Достал кинжал, вытертый о траву от крови, и перерезал путы. — Амариэль. Меня зовут Амариэль, — тихо сказала она, и вся грубость из её голоса ушла. Она принялась растирать онемевшие запястья и протянула руки к костру, грея их. — «Божественная дева»... Красиво. И, наверное, накладывает обязательства, — я не мог сдержать ухмылки. — Но ругаешься ты совсем не как дева, а как перепачканная в земле крестьянка. — Могу присесть в реверансе, но, увы, не в том наряде, — парировала она, подхватывая мой саркастический тон. — Амариэль — моё человеческое имя, его дал отец. А мать звала меня Исмираэль. Это значит «любовь матери». — Твоя мать — эльфийка. Она из тех... городских подстилок? — Слова вырвались сами, злее и грязнее, чем я планировал. Я тут же спохватился: — Прости. Это было лишнее. Её глаза сверкнули, но голос стал лишь тише и острее. — О, я в курсе вашего высокомерного отношения к нам. Но знаешь, иногда лучше быть «подстилкой», чем бесплодной сукой. Слова впились в самое больное, острее любого клинка. — Я буду дежурить до рассвета. Спи, — сказал я, грубо обрывая разговор. К моему удивлению, она не стала спорить. Молча, с поразительной быстротой, она завернулась в мой плащ, не удостоив меня просьбой, и улеглась поближе к костру, повернувшись ко мне спиной.       Ночь прошла без происшествий, если не считать моего взгляда, который снова и снова возвращался к безмятежно спящей Исмираэль. Буду звать её так. От человеческого имени на языке оставалась лишь горькая желчь. Она спала спокойно и глубоко, будто была не пленницей, а полноправной хозяйкой положения. Что ж, скромности я в ней точно не заметил.       Солнце начало подниматься, и я осторожно разбудил её. Она потянулась с мягкой, кошачьей грацией и открыла глаза. К моему удивлению, в них не было и следа вчерашней ненависти. Может, она ещё не до конца проснулась? — мысленно усмехнулся я. — Чему улыбаешься? Вчера всё-таки прилетело по голове? — хитро прищурилась она. — Я пойду искупаюсь, вся в грязи из-за тебя. — Ладно. Но сначала я проверю реку. Вдруг там ещё кто-то выжил? Какой смысл был спасать тебя от ужина, если ты станешь чьим-то завтраком? — Я снова рассмеялся, поймав себя на мысли, что её наглое хамство почему-то не злит, а забавляет.       Быстро проверив взглядом воду и не найдя угроз, я обернулся, чтобы сказать ей об этом, и замер.       Исмираэль уже сбросила с себя всю одежду и, обнажённая, заходила в прохладную воду. Вид её тела ударил в живот с такой силой, что дыхание перехватило. Комок жара застрял где-то внутри, а потом растворился, разбежавшись под кожей смесью похоти, смущения и чистого, почти болезненного восхищения.       Я смотрел явно дольше, чем следовало. Сдавленно кашлянув, я отвернулся в сторону дороги и позволил себе обернуться обратно, лишь услышав всплеск воды. «Только для безопасности, — судорожно убеждал я себя. — Вдруг опять что-то вылезет...»       Немного поплавав и смыв с себя грязь, Исмираэль так же без тени стеснения вышла на берег и стала натягивать одежду на мокрое тело. Я позволил себе скользнуть взглядом — и тут же попался. Она поймала мой взгляд и, прямо глядя мне в глаза, усмехнулась. Щёки предательски вспыхнули, и я резко отвернулся. — Теперь мы идём в моё поселение. И если попробуешь убежать, — я постарался вложить в голос как можно больше ледяной злобы, выдавливая из себя всю недавнюю мягкость, — я всажу тебе в спину кинжал. - Да, господин тюремщик - она смешно расширила глаза и подняла руки - слушаюсь и повинуюсь. — Как с таким характером тебя до сих пор не пристрелили? — я не мог больше сдерживать улыбку. С этой невозможной, саркастичной эльфийкой любая серьёзность таяла как дым. — Может, мы оказали тебе одолжение, что выкрали? — Ты даже не в курсе, кого ты выкрал? — Она оскалилась в торжествующей улыбке. — Тогда понятно. Ладно, даю вам фору в пару дней. Потом ваше дурацкое поселение разнесут в щепки.       Лёгкость мгновенно испарилась. —Это ещё почему? Ты что, из городской знати? — я выплёвывал слова, будто каждое из них было отравлен. Само знание о людских порядках оскверняло меня. — Насколько мне известно, эльфов нет в высших кругах людей.       И на этом моменте сон наконец забрал меня в свои объятия.

***

      Я проснулся ещё до рассвета. Долгий стук вырвал меня из забвения. Выйдя на крыльцо я увидел ворона, в лапах которого был свиток.       Развернув пергамент пере до мной было официальный ответ людей. Почерк был размашистым, уверенным, без лишних церемоний. «Мы согласны. Встречаемся на площади Ловердайна после заката.»       Внизу стояла подпись, которая заставила моё сердце на мгновение замереть: «Лорд Каэлен из Вальгарда».