Глава 2. "Рассвет моего демона"

Солнце ворвалось в комнату жидким, горячим медом. Оно слепило сквозь веки, и я медленно открыла глаза, еще не понимая, где я, помня лишь обрывки снов. Но осознание пришло не вместе с воспоминаниями о вчерашнем вечере, а вместе с болью. Она впилась в меня когтями где-то глубоко внизу живота. Не та, привычная, тянущая, а новая, острая и безжалостная. Как будто внутри разбили бутылку, и теперь осколки впиваются в плоть при каждом движении. Я замерла, пытаясь отдышаться. «Просто лежу неудобно», — попыталась обмануть саму себя. Осторожно, сантиметр за сантиметром, попыталась перевернуться на бок. В теле что-то кольнуло так резко, что из глаз брызнули слезы. Я сглотнула стон. Рядом, повернувшись ко мне спиной, сладко посапывала Соня. Ее волосы разметались по подушке, а на губах застыла безмятежная, глупая улыбка спящего человека. Рука, которую я уже протянула, чтобы ее растолкать, замерла в воздухе. Нельзя разрушать такое спокойствие. Это же наверняка ерунда. Схватило живот. С кем не бывает? Снизу, с первого этажа, доносился успокаивающий звон посуды — тетя Надя готовила завтрак. Обычный утренний звук. Обычное утро. Кроме этой боли. Я закрыла глаза, стараясь дышать ровно и глубоко, как учили в лагере. «Сейчас пройдет. Сейчас пройдет». Но оно не проходило. Оно накатывало волнами, каждая новая — сильнее предыдущей, сжимая внутренности в тугой, болезненный комок. И вот в этот момент, лежа в лужице солнечного света, слушая, как мир вокруг живет своей нормальной, правильной жизнью, я вдруг с абсолютной, леденящей ясностью поняла: это не ерунда, это что-то в разы серьезнее, чем мне хотелось думать. Мысль звенящей иглой засела в мозгу: «Позвонить маме». Мама была за тысячу километров, но ее голос, спокойный и властный, был единственным якорем в нарастающем хаосе. А чтобы позвонить, нужен был телефон. Лежащий в спальне тети Нади. Я медленно, как в замедленной съемке, сползла с кровати, стараясь не шелохнуться. Пол был прохладным под босыми ногами. Каждый шаг отзывался в животе тупым ударом, заставляя черные пятна плясать перед глазами. Я прижалась лбом к стене, пытаясь перевести дух, и поползла, как раненое животное, к двери. Почему-то ужасно не хотелось пугать тетю Надю первой. Она, конечно, добрая, но впадала в панику из-за всего: от разбитой чашки до внезапного дождя. Ее эмоциональные возгласы, ее метания по дому — мне казалось, я не переживу этого сейчас. Сейчас нужна была тишина и мамин голос в трубке. Дорога по коридору показалась бесконечной. Я открыла дверь в ее комнату, пахнущую кофе и духами, и почти провалилась внутрь. Рухнула на аккуратно застеленную постель, вжавшись лицом в одеяло. Боль, наконец, вырвалась наружу тихим стоном. Я согнулась калачиком, подтянув колени к груди, пытаясь сдавить, усмирить это чудовище внутри. Пальцы дрожали, когда я потянулась к прикроватной тумбочке. Слава богу, телефон лежал на самом виду, рядом с очками для чтения. Я сгребла его, и холодный стеклянный экран стал единственной реальной точкой в уплывающем сознании. Слепая боль заставила меня зажмуриться, но пальцы на ощупь нашли значок телефона, а потом — графу «избранное». Первый номер. «Мама». Я нажала на зеленую трубку и, затаив дыхание, прижала аппарат к уху, застыв в ожидании спасительного щелчка и родного голоса. В трубке послышались короткие гудки, и сердце на секунду замерло. А потом — щелчок и знакомый, такой родной голос, пробивающийся сквозь легкий шелест помех: — Наташ? Ты так рано... Что-то случилось? Я сглотнула комок в горле, стараясь, чтобы голос звучал ровно. —Привет, мам... У тебя как дела? — выдавила я, но тут же поняла, насколько это звучало фальшиво и неуместно. — У меня всё хорошо, — ответила мама, и я услышала в ее голосе настороженность. — А у тебя что? Голос какой-то странный. Боль, будто разозлившись на мое притворство, снова впилась в меня кинжалом. Я не смогла сдержать резкий выдох. —Мам... слушай... У меня же есть страховка на больницу тут, в Черногории? — выпалила я, уже не в силах тянуть. В трубке повисла секундная пауза, густая и тревожная. —Да, конечно, есть. Наташа, что случилось? Ты где? С тобой кто-то есть? — ее голос стал собранным, деловым, но под ним я уловила ту самую, едва уловимую нотку тревоги, которая заставила мое сердце упасть. И тут меня прорвало. Слова понеслись пулеметной очередью, перемежаясь с всхлипами и стонами, которые я уже не могла сдержать. —У меня...уже месяц эти боли, по минуте... и задержка. Я думала, ПМС, ты же знаешь, у меня всегда нерегулярно. А сегодня... мам, мне так больно, я никогда такую боль не чувствовала - она другая... как будто меня изнутри режут... Я расплакалась, рыдая прямо в трубку, больше не в силах держать удар. Все эти недели легкого беспокойства, которые я отмахивала, как назойливую муху, обрушились на меня одной сокрушительной лавиной страха и отчаяния. — Тихо, тихо, дочка, не плачь, — голос мамы стал мягче, но в нем зазвучала сталь. — Сейчас слушай меня внимательно. Ты где сейчас? С тобой тетя Надя? — Она... на кухне... — всхлипнула я, пытаясь унять дрожь в голосе. — Я в ее комнате. — Хорошо. А боль прямо сейчас острая или тянущая? — Острая... режущая... — прошептала я, снова чувствуя, как отзывается эта боль при каждом вдохе. — Дыши, глупышка, глубоко дыши. Я всё решу. Сейчас позвоню Наде, мы оформим вызов врача или поездку в клинику по страховке. Всё будет хорошо, я обещаю. Просто полежи. Мама всё уладит. И она положила трубку. Резко, без лишних слов. В моих ушах повисла тишина, оглушительная после её голоса. Я так и осталась лежать калачиком на краю кровати, зажмурившись. Солнечные лучи, ещё недавно такие ласковые, теперь казались безразличными и жгучими. Я чувствовала себя маленьким, потерянным зверьком, прижавшимся к чужой постели. Тишину нарушил приглушенный, взволнованный голос внизу. Тетя Надя. Она с кем-то говорила, и я сразу поняла — с мамой. «...Да, я только сейчас узнала... Лежит, бедная... Конечно, конечно, я сейчас всё...» Я не могла разобрать все слова, только обрывки, от которых становилось еще страшнее. Её голос звучал неестественно высоко, срывался на шепот. Я лежала, тяжело дыша, вжимаясь в матрас. Казалось, я чувствую каждый нерв в своем теле, каждую новую волну боли, каждый испуганный вздох тети Нади внизу. Мамин спокойный голос был уже далеко, а здесь, в этой комнате, оставались только мы — я, моя боль и нарастающая паника, которая вот-вот должна была выплеснуться в дверь. Дверь скрипнула, и в комнату осторожно вошла тетя Надя. Я ожидала увидеть на ее лице панику, но, к своему удивлению, увидела лишь сосредоточенную, напряженную собранность. Спешка читалась в каждом ее движении — в том, как она резко открыла дверь, как быстро подошла к кровати, — но голос она старалась делать ровным. — Наталька, вот, выпей, это от спазмов, — она протянула мне таблетку и стакан прохладной воды. Ее пальцы слегка дрожали. — Сейчас чаю заварю горяченького, может, отпустит. Мама твоя уже всё решает, врача найдем. Она помогла мне приподняться, чтобы я могла проглотить таблетку. От ее суетливой заботы стало чуть-чуть теплее на душе, но в то же время и страшнее. Если даже тетя Надя старается быть спокойной, значит, всё действительно серьезно. Она снова вышла, и я осталась одна, прислушиваясь к ее шагам на лестнице. И тут случилось необъяснимое. C балкона, с легким шуршанием портьеры, в комнату бесшумно вошла Монька. Это было странно. Днем она обычно пропадала неизвестно где, появляясь только к вечеру. А сейчас ее трехцветная мордочка выглядывала из-за двери настороженно. Она медленно подошла к кровати, ее зеленые глаза пристально смотрели на меня. Потом, беззвучно запрыгнув на матрас, она принялась мять его лапками, как бы подготавливая себе место, но не у моих ног, как обычно, а прямо рядом с моим боком, под самой болью. Устроившись, она улеглась, вытянувшись в линию вдоль моего тела, и уперлась теплым лбом мне в руку. И тут же завела свой мощный, безотчетно успокаивающий моторчик. Мурлыкание, глухое и низкое, как у трактора, наполнило тишину. Казалось, она вжимала в меня всю свою кошачью теплоту, пытаясь прогреть больное место. Я закрыла глаза. С одной стороны — леденящий страх и боль, сжимающая внутренности. С другой — это маленькое, безмолвное существо, которое словно знало и приходило утешить. И в этом контрасте было что-то такое щемящее и горькое, что по щекам снова потекли слезы. Но теперь — не только от боли и страха, а еще и от этой необъяснимой, тихой жалости, исходившей от кошки. Вскоре шаги на лестнице снова послышались быстрее, и в комнату вернулась тетя Надя, на этот раз с телефоном, прижатым к уху. — Наташ, — сказала она, стараясь говорить мягко, но в ее глазах читалась спешка, — вот, доктор. Нужно рассказать ему, что и как у тебя болит. Только честно, хорошо? Она протянула мне трубку. Голос в телефоне был спокойным, профессиональным, но каждый его вопрос будто обнажал меня, делая уязвимой и беззащитной. Сначала все шло привычно: где именно болит, какой характер боли, как долго длится. Я, запинаясь, пыталась подобрать слова, чтобы описать эту раздирающую внутренности агонию. Но потом вопросы стали усложняться, уходя в такие дебри, о которых я даже не думала. Спросили про питание, про цикл, про все те «женские» детали, которые обычно обсуждаются с мамой шепотом, а не с незнакомым мужчиной в телефон. А потом прозвучал тот самый вопрос. Его задали ровно, без всякой окраски, просто как один из пунктов анкеты. «А есть ли вероятность беременности?» Мир на секунду замер. Монька, лежащая под боком, почувствовала, как я вся напряглась. Этот вопрос показался таким диким, таким неуместным и далеким от моей реальности, что я даже не сразу нашла слова. Не потому, что мне было стыдно, а потому, что это было настолько невозможно, что даже в голову не приходило. Мысли о мальчиках, о первых поцелуях, о держаниях за ручку — это было одно, невинное и романтичное. А это слово — «беременность» — было из другого, взрослого и пугающего мира, к которому я не имела ни малейшего отношения. «Нет», — выдохнула я в трубку, и мой голос прозвучал тише и неувереннее, чем я хотела. — «Точно нет». Врач что-то сказал тете Наде, та, хмурясь, кивала, а я лежала и чувствовала, как по моему телу, вдоль позвоночника, бегут мурашки стыда, страха и полнейшего непонимания. Наше тревожное уединение нарушил сонный голос из дверного проёма: —Что случилось? — Соня стояла в пижаме, с помятыми щеками и глазами, слипшимися от сна, но в них уже читалась тревога. Тетя Надя, всё так же стараясь сохранять видимость спокойствия, коротко бросила, не глядя на нее, пока искала в телефоне адрес клиники: —Собирайся. Едем в клинику. У Наташи живот болит. Я видела, как лицо сестры стало серьезным, вся остаточная дремота с него слетела в один миг. —Я тоже еду, — заявила она твердо, не оставляя пространства для возражений, и тут же скрылась в своей комнате, чтобы переодеться. Таблетка, наконец, начала свое дело. Острая, режущая боль отступила, превратившись в глубокий, ноющий гул, который позволял, по крайней мере, дышать и двигаться. Я, как старушка, медленно и осторожно поднялась с кровати, давая знак Моне, что всё в порядке. Кошка нехотя встала, потянулась и бесшумно исчезла на балконе, словно ее миссия была выполнена. Мы собрались у машины за считанные минуты. Я устроилась на заднем сиденье, и Соня тут же пристроилась рядом, а не на переднее пассажирское кресло. Она не задавала лишних вопросов, не говорила пустых утешительных слов. Она просто взяла мою руку в свою и время от времени мягко, почти по-матерински, поглаживала мою голову, разравнивая спутанные волосы. Ее молчаливая поддержка была крепче любых объятий. Тетя Надя завела мотор, и мы тронулись. Я прижалась лбом к прохладному стеклу, глядя на мелькающие знакомые домики, на горы, окрашенные утренним солнцем в золотистые тона. Всего несколько часов назад этот мир казался мне раем. Теперь же он был лишь красивыми декорациями к моему непонятному и пугающему кошмару. Машина несла нас в клинику, а я, закрыв глаза, слушала ровное мурчание мотора и чувствовала на своей голове легкую, дрожащую руку сестры.