Глава 3. "Диагноз точки невозврата"

Машина остановилась, и нас встретила та же удушающая жара, от которой, казалось, не спрятаться даже в тени кипарисов. Солнце палило с безразличной жестокостью, и каждый луч теперь был мне враждебен. Я выбралась из салона, всё ещё прижимая руку к животу, где под слоем таблеточного спокойствия тлел огонь. И тогда я увидела её. Клиника. Я мысленно готовилась к чему-то маленькому, потрёпанному, к тому, о чём так часто пишут в туристических форумах про местные больницы. Черногория — страна крошечная, и я ожидала соответствующего уровня. Реальность оказалась иной. Перед нами стояло современное стеклянно-бетонное здание, ничем не уступавшее тем, что строили в новых районах Москвы. Оно выглядело стерильно и даже богато. Но настоящий шок ждал внутри. Двери автоматически раздвинулись, и нас окутал спасительный, ледяной воздух кондиционера. Я замерла на пороге. Это был рай. Или его идеальная, бездушная имитация. Всё вокруг было выдержано в белоснежных и кроваво-красных тонах. Глянцевый пол отражал потолок со встроенной подсветкой, стены были белыми и абсолютно чистыми, без единой царапины. В воздухе висел запах стерильности и дорогого освежителя. Даже оборудование в открытых зонах выглядело новее, чем в некоторых клиниках, куда меня водили в Москве. Прямо у входа располагалась небольшая стойка ресепшена, где работали всего два администратора в безупречной форме. Напротив — несколько современных диванов в тех же бело-красных тонах. В это раннее время в просторном холле было почти пусто: лишь старушка с сумкой на одном диване и женщина в деловом костюме — на другом. «Может, всё и правда будет хорошо?» — промелькнула в голове наивная, слабая надежда. — Присаживайся, — тихо сказала Соня, подводя меня к свободному дивану. Я опустилась на мягкую обивку, а тётя Надя с деловым видом направилась к стойке регистрации. Я наблюдала, как она что-то оживлённо объясняет девушке-администратору, показывая в мою сторону документы и страховой полис. Я сидела в этом стерильном, прекрасном, бездушном раю, чувствуя, как под слоем дорогого ремонта и льющимся с потолка холодным воздухом во мне зреет что-то тёмное и горячее. Тётя Надя, поговорив с администратором, кивнула в нашу сторону и жестом показала, что сейчас подойдет. Через пару минут к стойке подошла высокая, худая женщина. Её волосы, цвета пшеницы, тронутой сединой, были густыми и вьющимися, они казались легким облаком вокруг утомленного лица. Но больше всего запоминались глаза — или, вернее, темные, почти фиолетовые синяки под ними, говорящие о хроническом недосыпе. Несмотря на это, её лицо нельзя было назвать некрасивым — в нем была своя, потрепанная жизнью гармония. Она представилась переводчицей. Её голос был низким, с приятной, слегка хриплой ноткой, будто подёрнутой дымкой. Она что-то тихо и спокойно сказала тёте Наде, и на её губах на мгновение мелькнула усталая, но добрая улыбка. В этой улыбке было что-то обнадеживающее — понимание, сочувствие, профессионализм. Администратор вручил тёте Наде папку. Она была ярко-красного цвета, с белой глянцевой эмблемой клиники, и казалась слишком официальной и громоздкой для такого утра. Размером с лист А4, она выглядела как портфель с чужими, незнакомыми секретами. Тётя Надя взяла её немного неуверенно, заглянула внутрь, где лежала стопка документов и мои направления, и перевела взгляд на нас с Соней. Мы уже собрались двигаться за переводчицей, как в коридоре появилась она. Низенькая, пухленькая женщина, словно состоящая из округлостей. Но главным в ней были волосы — взрыв каштановых кудряшек безумного объема, ореолом обрамлявших ее улыбающееся лицо. И улыбка эта была слишком широкой, слишком громкой, слишком позитивной для этого места и для моего состояния. Она что-то весело и бойко бросила на сербском, и даже без перевода был ясен смысл: «Пошли за мной!» Ее жизнерадостность казалась инородным телом в стерильной тишине холла. Пока мы шли к лестнице, она без остановки что-то тараторила переводчице, жестикулируя. Та лишь кивала своей усталой улыбкой, изредка бросая на нас понимающий взгляд, будто извиняясь за эту бурю энергии. Мы поднялись на второй этаж. Здесь белизна была еще более тотальной. Даже свет, льющийся из незаметных потолочных светильников, был не теплым уличным, а холодным, безжалостно подчеркивающим каждую деталь. Никаких больше уютных красных вкраплений — только глянец белого пола и матовость белых стен. Коридор казался бесконечно длинным, уходящим в перспективу. Наша шумная, кудрявая проводница уверенно зашагала вперед, ее быстрые шаги отдавались эхом. Переводчик и тетя Надя шли за ней, а я — чуть позади, завороженная этой белизной. Соне, к слову, не разрешили идти со мной, сказали остаться сидеть в холле. Нужный кабинет оказался в самом конце. Последняя дверь в длинной череде одинаковых белых дверей. Та, что вела в неизвестность. Пухленькая женщина оказалась медсестрой. Ее безудержная энергия резко контрастировала с тем, что ждало нас в кабинете. Доктор была ее полной противоположностью — высокая, худая женщина с угрюмым, вытянутым лицом. Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по нам, и сложилось стойкое ощущение, что своим визитом мы испортили ей всё утро, если не весь день. Она что-то коротко и отрывисто спросила. Переводчик тихо повторила вопрос уже мне, смягчая интонацию: «Где именно болит? Опишите характер боли». Я пыталась подобрать слова, чувствуя на себе тяжелый, нетерпеливый взгляд врача. Затем меня проводили на УЗИ. Кабинет был маленьким и погруженным в полумрак. Кушетка показалась узкой и неудобной, а рядом стоял внушительный компьютер с монитором. Прямо напротив, на стене, висел большой телевизор, и на него тут же вывело то, что видел врач на своем экране — хаотичное нагромождение серых, черных и белых разводов, в которых я не понимала ровным счетом ничего. Это было похоже на карту неизвестной планеты, где не было ни ориентиров, ни смысла. Я следила за лицом врача. Сначала оно было таким же отрешенно-хмурым, но постепенно на нем стало проступать что-то другое. Легкая складочка между бровей, чуть более пристальный взгляд, задержавшийся на одном из участков серой ряби. Ее лицо изменилось, в нем появилась тень беспокойства, сдержанного и профессионального, но оттого не менее пугающего. Процедура закончилась. Молча, не глядя на меня, она вытерла датчик и кивнула в сторону двери. Мы вместе, без слов, пошли обратно по бесконечному белому коридору — я, угрюмая тень врача, и нависшая в воздухе тревога. В кабинет, где за столом сидела тетя Надя с красной папкой, у стены — усталая переводчица, а в углу, словно яркое пятно, — улыбающаяся медсестра. Все они смотрели на нас, и в их взглядах читался один и тот же немой вопрос. Когда все уселись на своих местах — врач за своим столом, мы с тётей Надей напротив, а переводчица между нами, — в кабинете повисла тягостная пауза. Врач что-то заговорила на сербском, её голос был ровным и безразличным, как белые стены вокруг. Переводчик внимательно слушала, кивая, и её усталое лицо стало ещё более отрешённым. И вот тогда, сквозь поток непонятных слов, как удары молота, начали проступать знакомые, чудовищные смыслы. Переводчик говорила тихо, подбирая русские эквиваленты, но каждое слово обжигало. «...обнаружена киста... значительных размеров... опасная ситуация...» Мир сузился до размера стула, на котором я сидела. Всё, на что я подсознательно надеялась — что скрутило от несварения, что это какой-то жуткий, но проходящий спазм, — рухнуло в одно мгновение. Опасения, которые я отгоняла от себя весь месяц, оказались не паранойей, а жутким предчувствием. «...нужно ехать в больницу... срочная госпитализация...» Я сама не поняла, как голова сама опустилась, а спина сгорбилась, будто под невидимым грузом. Взгляд уткнулся в идеально чистый, глянцевый пол. В ушах зазвенело, заглушая продолжение перевода. И сквозь этот звон пробилась единственная, ясная и детская мысль, кричащая из самого нутра: «Хочу к маме». Потом другие: «Хочу домой, обнять Рекса... Хочу, чтобы папа был тут». Это было так просто. Не лекарства, не операции, а просто мамина рука, сжимающая мою. Её голос. Знакомая шерсть собаки. Папино спокойное «всё наладится». С ними было бы не так страшно. С ними, может, и боль была бы терпимее. А здесь — только чужие лица, холодные стены и слова, половину из которых я не понимала. Всё это было чужим, огромным и страшным механизмом, который уже начал меня затягивать, и я была бессильна это остановить. Слёзы потекли сами, горячие и горькие, капая на новенькие шорты. Я даже не сразу поняла, что плачу. И не от самой кисты, а от этого всепоглощающего одиночества посреди белоснежного, бездушного рая. Мир вокруг превратился в размытое пятно. Я чувствовала, как все они засуетились. Тётя Надя, забыв про документы, обняла меня за плечи, её голос дрожал: —Наташ, детка, не плачь, всё уладим, я уже маме звоню, она всё организует... Даже угрюмая докторша что-то скороговоркой сказала переводчице,и та, наклонившись ко мне, перевела с натянутой улыбкой: —Доктор говорит, не волнуйся, в детской больнице в Подгорице новое оборудование, хорошие специалисты... Соня сжимала мою руку так сильно, что кости ныли, но эта боль была ничтожной по сравнению с той, что разрывала изнутри. Но их слова долетали до меня как сквозь толстую стеклянную стену. Я не могла ответить. Во рту пересохло, а горло сдавил тугой, болезненный комок, из которого вырывались лишь бессвязные, детские всхлипы. —Мама... — хрипло выдохнула я, сама не зная, к кому обращаюсь. — Хочу к маме... Папа... Это были не слова, а крик души, вопль самого инстинкта — к безопасности, к защите, к дому. Всё взрослое, разумное в них растворилось, оставив лишь голое, испуганное существо, которое не понимало страшных медицинских терминов, а просто хотело, чтобы его забрали отсюда. Чтобы всё это оказалось дурным сном. Я уткнулась лицом в ладони, пытаясь спрятаться от этого белого, безжалостного света, от чужих сочувствующих взглядов, которые лишь подчеркивали мое одиночество. Они могли говорить что угодно — про оборудование, про специалистов. Но никто не говорил единственного, что мне было нужно: что сейчас мама войдет в дверь и обнимет меня. Меня подняли под руки и повели по бесконечному белому коридору. Я шла, почти не чувствуя ног, провалившись в глухую, онемевшую пустоту. В ушах звенело. Я не видела лиц, не слышала слов — только обрывки фраз, долетавшие из-за стеклянной стены моего отчаяния. Медсестра что-то быстро и бойко говорила переводчице, та кивала, а потом обернулась к тете Наде. — Говорят, могут вызвать скорую, чтобы довезли до Подгорицы, — тихо передала она. — Это единственная детская больница в стране. К сожалению... — она сделала паузу, — Наталье нет шестнадцати. Она считается ребенком, и они не могут ее принять здесь. Эти слова — «не могут принять» — не вызвали во мне ни злости, ни протеста. Они лишь добили то немногое, что еще держалось. Я была поникшей тряпичной куклой, которую вели под руки. Мы спустились по лестнице. Холл первого этажа с его красными диванами и стерильным холодом показался мне адом, замаскированным под рай. И тут я увидела ее. Соню. Она сидела на том же диване, где мы ждали утром, сгорбившись, с широко раскрытыми испуганными глазами. Ей запретили идти с нами. Ее взгляд — полный такого ужаса и такого облегчения от того, что я наконец-то появилась, — стал последней каплей. Я вырвалась из рук, державших меня, сделала несколько шагов и просто свалилась на нее, как подкошенная. И снова поплыла. Теперь — в тепло ее плеча, в знакомый запах ее футболки, в тихие всхлипы, которые сотрясали нас обеих. Я плакала. Просто плакала. А она молча обнимала меня, гладила по волосам, и ее пальцы дрожали. Мы сидели так посреди безупречно чистого холла, две девочки, прижавшиеся друг к другу, пока взрослые решали, в какую именно сторону света нас теперь повезут, чтобы отдать на растерзание.